Народный юрист II (СИ) - Опсокополос Алексис - Страница 13

От парковки до лифта шеф почти бежал, а в лифте занялся собой: одёрнул пиджак, поправил манжеты, подтянул узел галстука и пригладил ладонью волосы. Перед собеседованиями с секретаршами Борисыч готовил себя к такому выходу целое утро, а теперь весь этот парад пришлось уместить в один лифтовый пролёт.

В офис Маньков влетел как на крыльях, я за ним еле поспел. В приёмной было тихо. Наталья сидела за стойкой и занималась своими делами. Клиентка ждала в кожаном кресле для посетителей, рядом на столике стояла полная чашка кофе, давно остывшая. Ни пирожных, ни анекдотов. Из всей развлекательной программы, которую шеф прокричал по громкой связи, Наталья выполнила первый пункт и на этом остановилась, и, глянув на гостью, я понял почему. Травить анекдоты при этой женщине не рискнул бы даже Маньков.

Деловая женщина лет сорока, ухоженная, одета дорого и со вкусом: светлый костюм, хорошие часы, укладка волосок к волоску, сумка в тон, дорогие туфли. Таких клиенток обычно сопровождают собственные юристы, помощники и водители, а эта пришла одна, сама. Значит, дело у неё было личное, не из тех, что можно поручить помощникам или корпоративным юристам. И, судя по кофе, к которому она даже не притронулась, личное и невесёлое. У её ног стоял бумажный пакет.

Нас гостья увидела сразу и поднялась, не дожидаясь, пока подойдём.

— Агния Голованова, — представилась она и крепко, по-деловому пожала руку сначала Манькову, потом мне.

— Маньков, Олег Борисович, — ответил шеф. — А это Илья Таранов, мой партнёр.

Ого, партнёр. Вчера на замере, при экспертах, я у него ходил в «коллегах», а сегодня дорос до партнёра. Либо на шефа так действовали часы клиентки, либо я за сутки наконец-то поднялся в его глазах до своего фактического статуса.

— Я к вам по рекомендации, — сказала Голованова.

— Приятно, когда тебя рекомендуют, — улыбнувшись, произнёс Маньков. — А кто, если не секрет, порекомендовал?

— Подруга. Ирина.

— Ирина? — переспросил шеф, явно не понимая, о ком идёт речь.

— Она сказала, вы ей мужа помогли вернуть.

— Ах, Ирина! — просиял шеф. — Как же, как же! Муж Андрей и сын Клим! Как они поживают?

— У них всё хорошо, — ответила Голованова.

Про Ирину, Андрея и Клима я слышал впервые в жизни, что, впрочем, давно уже ничего не значило. Выходит, наша контора ещё и мужей возвращает. Широкого профиля у нас заведение. Случилось это, судя по всему, в том же провале между двадцать девятым мая и одиннадцатым августа, где уже лежали СИЗО, пентхаус и переселённый дом. Возвращённый муж на таком фоне смотрелся даже скромно. Знать бы только, как мы их возвращаем: уговорами или через суд? Спрашивать при клиентке я, понятное дело, не стал: стоял и улыбался с видом человека, который прекрасно помнит и Ирину, и Андрея, и Клима, и даже то, что Клим ест на завтрак.

— Ну а вас что к нам привело? — спросил Маньков и не удержался: — Надеюсь, вам не мужа возвращать надо, а что-нибудь более юридическое?

— Мне, к сожалению, мужа уже не вернуть, — сказала Голованова. — Он погиб.

В приёмной стало очень тихо. Даже Наталья перестала печатать. Маньков так и остался стоять с заготовленной улыбкой на лице, и деть ему её теперь было некуда.

— Простите, — выговорил он наконец. — Простите ради бога. Я же не знал. Примите наши искренние соболезнования. Ужасно получилось, простите.

— Соболезную, — сказал я.

А ведь та же самая шутка вертелась и у меня на языке. Только я, в отличие от шефа, не стремился блеснуть остроумием при каждом удобном случае.

— Ничего страшного. Вы и не могли знать, — спокойно ответила Голованова. — Уже пять с лишним месяцев прошло. С этим, собственно, и связан мой визит.

— Тогда давайте пройдём ко мне в кабинет, — заторопился шеф. — Там всё спокойно обсудим.

Голованова подняла с пола свой пакет и пошла за ним по коридору. Кофе остался на столике нетронутым. Наталья посмотрела на чашку, но предлагать сварить новый не стала.

В кабинете Голованова села на кожаный диван у стены, Маньков устроился в своём исполинском кресле, а я, как обычно, сбоку от стола. Начала клиентка сама, без предисловий.

— У меня кондитерская фабрика, — произнесла она. — Точнее, у нас с дочерью. Муж её построил с нуля и развил до крупного предприятия. «Фабрика Голованова», может, вам попадались наши пряники.

Она достала из пакета две коробки, положила их на стол перед Маньковым и сказала:

— Это наша массовая марка, «Пряня», а это «Головановъ» — премиальная.

«Пряня» была весёлая, в завитушках и мультяшных буквах. Вторая коробка — тёмная, строгая, с золотым тиснением и твёрдым знаком на конце названия.

— И что же случилось с вашей фабрикой, Агния? — спросил Маньков, выкручивая своё парадное радушие на все сто. — Рассказывайте, мы вас очень внимательно слушаем.

— С фабрикой ничего не случилось, — ответила Голованова.

— Что же тогда вас к нам привело?

— Я хочу оспорить завещание мужа.

Вот тебе и пряники. Таких дел на моей недолгой практике ещё не было.

— А что с ним не так? — оживился Маньков.

— С ним всё не так, — ответила Голованова. — Понимаете, у мужа, кроме нас с дочерью, никого не было. Ни братьев, ни сестёр, родители давно умерли. Наследовать, кроме нас двоих, просто некому, и я была уверена, что никакого завещания нет и быть не может. А оно, оказывается, было. Я узнала о нём у нотариуса, когда пришла оформлять наследство, и, честно сказать, не поверила своим ушам. От мужа я такого никак не ожидала.

— А что в этом завещании? — поинтересовался Маньков. — Что вас так возмущает? Ваш муж оставил что-то постороннему человеку?

— Нет, никаких посторонних там нет. Но он всю свою долю фабрики завещал дочери. Целиком.

— И вы хотите… — осторожно начал шеф.

— Я хочу это завещание отменить, — сказала Голованова. — Чтобы доля мужа не отошла дочери целиком, а разделилась между нами так, как делилась бы без завещания, по закону. Половина ей, половина мне.

По закону так бы и вышло, тут она не ошибалась: наследники первой очереди — дети, супруг и родители. Но родителей нет, остаются жена и дочь, и доля мужа разошлась бы между ними поровну. И Голованов знал это не хуже меня, раз его такой расклад не устраивал. А он его явно не устраивал, если он написал завещание, отменяющее разделение долей по закону.

Последняя воля человека, который уже ничего не поправит и ничего не объяснит, была выражена предельно ясно: вся его половина фабрики — дочери. А вдова пришла эту волю отменять. Браться за такое мне не хотелось совершенно. Но выставлять клиента за дверь, не разобравшись в деле, юристу нельзя: сначала разберись, потом отказывайся. Для начала стоило выяснить, зачем ей всё это. Почему она решила забрать долю у родной дочери.

— Позвольте узнать, а зачем вы хотите его отменить? — спросил я. — Это же последняя воля вашего мужа. Наверное, он так хотел.

— Можем мы узнать причину? — вежливо добавил Маньков.

— Причина простая: мы тонем, — сказала Голованова. — Кредиты, долги, производство на грани остановки. Я в эти дела никогда не лезла, фабрикой занимался муж. Но сейчас пришлось заняться мне, и всё очень плохо.

— Но при чём тут завещание? — не понял Маньков.

— А при том, что фабрику надо продавать. Продавать пока не поздно, пока её не забрали за долги. А дочь против. Если бы не завещание, долю мужа поделили бы между нами, и у меня было бы большинство. И я продала бы фабрику без согласия Арины. Но после вступления в наследство у неё будет половина, и я ничего не смогу сделать.

Арифметика у неё была простая и железная. Фабрика семейная, всё пополам: половина её, половина мужа. Его половину завещание целиком отдало дочери, и теперь у матери с дочерью выходило поровну, а при таком раскладе любой серьёзный вопрос упирается в дочкино «нет». Рухнет завещание — отцовская доля поделится по закону, у матери станет три четверти, у дочери четверть, и решать всё будет одна мать: хоть продажу, хоть что угодно ещё. Девочка из совладелицы превращается в зрительницу.