Народный юрист II (СИ) - Опсокополос Алексис - Страница 15

— Точно не отвечу. Много. Этими бумагами всегда занимался муж, я в них не разбираюсь.

Интересное выходило кино: сумму, ради которой она продаёт дело всей жизни мужа, эта женщина не знала даже приблизительно. Задавать следующий вопрос при ней я не стал, отложил до разговора с шефом.

— Я понимаю, что дело муторное, — сказала Голованова. — Но я хорошо заплачу.

— Мы не хапуги, — произнёс Маньков с достоинством. — Возьмём столько, сколько положено. Не больше.

Я про себя усмехнулся: такса «сколько положено» вычислялась у шефа на глаз, по часам и сумочке посетителя, и ошибался этот глаз редко.

— Тогда я добавлю к гонорару бонус, — сказала Агния. — Если вы мне поможете оспорить завещание, то юридическое сопровождение продажи фабрики тоже ваше.

Маньков тут же выпрямился в кресле. Считать шеф умел быстро, особенно когда было что считать. А тут было что.

— Вы берётесь? — спросила Голованова. — Мне нужен ответ.

Мы с шефом переглянулись, и он тут же объявил:

— Берёмся!

А мне не хотелось. Совсем не хотелось. Где-то в этом городе сидела в своей комнате пятнадцатилетняя Арина, которая после гибели отца разговаривает с миром односложным «нет», и против неё мы только что согласились работать. Точнее, согласился Борисыч, но сути это не меняло.

— Нам нужно подумать, — сказал я.

— О чём вы будете думать? — встревоженно спросила Агния, видимо, прочитав по моему лицу, что я не горю желанием заниматься её делом.

— Нам нужно оценить документы и перспективу, — ответил я, не желая пускаться в долгие объяснения.

— Но мы уже взялись за дело! — поспешил успокоить клиентку Маньков. — Нам нужно подумать, как и с чего начать. Хотя я уже сейчас могу сказать с чего: с изучения всех документов! Когда вы сможете нам их предоставить?

— Завтра с утра всё привезу, — ответила Голованова, затем прикинула что-то в уме и добавила: — Нет, с утра не успею, в больницу же ещё надо заехать за заключением. К обеду привезу.

Агния встала, крепко пожала нам руки, как при знакомстве, — видимо, закрепила договорённость, попрощалась и покинула кабинет. А на столе у Манькова остались лежать две коробки с пряниками.

Маньков приготовился к тому, что я начну предъявлять ему претензии за то, что он поспешно взялся за дело, но я решил его удивить.

— Борисыч, а что она там сказала? — спросил я. — Мы какой-то Ирине мужа вернули? Мы что, ещё и потерянных мужей возвращаем?

— Таранов, это было сложное дело, муж там вернулся по ходу, суть вообще в другом была, — отмахнулся Маньков. — И там в основном я всё сделал, так что ты даже не парься.

Кто бы сомневался. Любое удачно закрытое дело из забытых мной месяцев шеф задним числом делал в основном сам, а проверить это мне было нечем: тот период помнил кто угодно, кроме меня. Борисыч этим и пользовался, без малейших угрызений совести.

— А мужик-то был далеко не дурак, — произнёс шеф, вертя в руках тёмную коробку. — Поднять такой бизнес — это не точку с шаурмой поставить.

— И этот не дурак втихую написал такое завещание, — заметил я. — Это неспроста.

— Ты на что намекаешь?

— На то, что мужик допускал, что его жёнушка дочку ободрать захочет. Подстраховался как мог. Борисыч, ты хоть понимаешь, во что ты нас втянул? Я помогать грабить девочку не хочу.

— О как. Грабить! Это мать её, вообще-то! — театрально воскликнул Маньков. — И девчонке в любом случае остаётся половина!

— Четверть, — поправил я его.

— Половина доли отца! — стоял на своём шеф.

— А отец хотел, чтобы она получила всю его долю, — напомнил я.

— Но ты же слышал, что у них творится: не продадут — потеряют всё до копейки!

— Борисыч, не делай вид, что ты поверил в эту постановку. Видно же, что тётку плющит, её бесит, что муж всё отдал дочке. А мы с тобой знаем только то, что она сама рассказала. Может, никакой продажи и не будет. Может, долги не такие страшные. Может, она просто хочет прибрать долю, пока есть такая возможность. Мы ничего не проверили, а ты уже взялся.

И тут шефа прорвало.

— Таранов, ты меня достал! — заорал он. — На что мы жить будем⁈ Офис нам подарили, а содержать его мы на что будем? За свет чем платить? За уборку, охрану? А секретарша? Ей зарплата нужна. А сам ты что жрать собираешься? Заказов нет! Два дела и две пенсионерки! Одна миллионерша, с которой нормально денег не снимешь, потому что её Герман прислал! Вторая нищая! А тут сделка светит! Сопровождение продажи предприятия! Тебе сказать, какие там деньги могут быть, или сам догадываешься?

Маньков выдохнул, выдержал паузу и спросил:

— Что мы будем жрать, если у нас не будет заказов?

— Ты пряники в руках держишь, — сказал я.

Шутку Маньков не оценил. Он ударил коробкой по столу и снова заорал:

— Таранов, мне не смешно!

— Не истери, Борисыч, — спокойно сказал я. — Во-первых, сделку тебе пока только пообещали, это ещё не факт, что ты её получишь. А во-вторых, я и без тебя всё понимаю: заказы нужны, денег нет. Но это неправильно — помогать мамаше забирать у дочки то, что той оставил отец.

— Мы юристы, Таранов, — отрезал Маньков. — Нас волнует не правильно или неправильно, а по закону или нет. Может она по закону оспорить, значит, мы должны помочь, она нас нанимает. По-твоему выходит, адвокат должен отказываться защищать преступников. Но каждый имеет право на защиту и на то, чтобы его делом занялись как следует.

— Давай без пафоса. Я не адвокат и никому ничего не обязан. Если эта Агния хочет обобрать свою дочь, я ей помогать не хочу и не буду.

Маньков шумно выдохнул, откинулся в кресле и заговорил уже без крика.

— Откажемся — пострадает опять же девочка, — сказал он. — Фабрику заберут за долги, ей не достанется ничего. А так у неё хотя бы деньги будут. И тебя вообще не должно волновать, как мать с дочерью потом будут жить. У тебя детей нет, ты не понимаешь. Поверь мне: поругаться и помириться намного лучше, чем просрать фабрику и потом вдвоём сидеть без денег.

— А если фабрике ничего не грозит, и она просто хочет забрать у девчонки половину?

— Хорошо, давай посчитаем, раз уж ты так сильно за незнакомую девочку переживаешь, — предложил Маньков. — Вариантов два. Если мамаша права, а мы откажемся, обе останутся ни с чем, у девочки не будет вообще ничего. Если мамаша тварь и змеюка, у девочки всё равно останется половина. А теперь скажи мне: у тебя есть навыки и знания, чтобы прямо сейчас определить, врёт она или нет? Тебя кто-то пустит на этот завод всё выяснить? А времени у них мало. На каком основании ты сейчас решаешь? На эмоциях? Ты уверен, что если мы откажемся, всё окажется ложью и у девчонки останется её половина? А если нет?

Крыть было нечем. Как ни крути, считал шеф правильно, и это бесило больше всего. Я помолчал, перебрал всё заново и зацепился за то, что отложил в голове ещё при клиентке.

— Знаешь, Борисыч, меня одно смущает, — признался я. — Почему она ждала пять с лишним месяцев? Почему не начала это всё сразу? Почему сейчас?

— Да потому что прижало, — ответил Маньков.

— Либо кто-то подсказал, что завещание можно оспорить.

— Это бред, — отрезал Маньков.

— Согласен, версия, что прижало, логичнее, — сказал я. — Но ведь зачем-то Голованов написал завещание. Значит, жене в чём-то не доверял.

— Мы не знаем и никогда не узнаем, зачем он его написал, — ответил Маньков. — Может, и правда на таблетках был и тупанул. Никто не знает. Но ты же сам видишь: жену его это пять с лишним месяцев вообще не напрягало.

— Вижу, Борисыч, вижу, — согласился я. — Но ты же понимаешь, шесть месяцев не последняя красная черта. Спорить можно и после выдачи свидетельств, просто намного сложнее. Но это в любом случае не отменяет того, что, будь она против с самого начала, давно бы всё начала. А начала она только сейчас.

— Мы никогда не узнаем, почему он написал завещание, — повторил Маньков. — И почему она первые пять месяцев не напрягалась.