Возрождение Изабель (СИ) - Ясная Мария - Страница 20

Однажды Лиана всё-таки не выдержала.

Изабель сидела у окна с книгой в руках. Мягкий зимний свет ложился на страницы, а её лицо, спокойное и сосредоточенное, не выражало ни малейшего беспокойства. Казалось, приближение срока сдачи платков вовсе её не волновало.

— Госпожа, — осторожно начала Лиана, стараясь не говорить слишком настойчиво, — ведь совсем скоро нужно будет сдавать вышивку. Как вы можете оставаться такой спокойной?

Изабель перевернула страницу, словно вопрос касался чего-то незначительного.

— Не волнуйся.

— Но как же мне не волноваться? — Лиана беспомощно развела руками, и на её лице отразилось неподдельное отчаяние. — Если мы не сдадим платки вовремя, эти люди снова урежут ваше содержание. Они ведь только и ждут повода, чтобы лишить вас последнего!

Изабель вздохнула и наконец закрыла книгу.

Когда её впервые отправили в это поместье, она привезла с собой три сундука. В одном лежала одежда, в другом хранились деньги и украшения, в третьем были книги — вещи, оставленные ей покойной матерью. Для Изабель они имели особую ценность: напоминали о времени, когда рядом ещё был человек, способный любить её без условий, и когда будущее не казалось бесконечной чередой унижений.

Она берегла эти вещи не ради их стоимости, а потому, что не хотела потерять последнюю нить, связывавшую её с матерью. Но стоило ей оказаться в этом поместье, как она словно попала в волчье логово. Семья Греты, жадная и бессовестная, постепенно прибрала к рукам почти всё: что-то забирали открыто, прикрываясь мнимым правом распоряжаться хозяйским имуществом, что-то исчезало незаметно, будто вещи сами покидали сундуки. И всякий раз, когда Изабель пыталась возражать, её протесты встречали насмешками или равнодушием.

В конце концов у неё остался лишь сундук с книгами.

Даже теперь, вспоминая об этом, Изабель не чувствовала прежней беспомощной ярости. Возможно, потому, что больше не собиралась мириться с происходящим. Она провела пальцем по тиснённому названию на обложке и подняла глаза на Лиану.

— Прежде чем они успеют урезать наше содержание, мы вернёмся в столицу, — произнесла она с такой уверенностью, что служанка невольно замолчала. — Не тревожься.

Лиана нахмурилась, явно собираясь спросить, каким образом госпожа намерена осуществить задуманное, ведь до сих пор они не знали ни того, кто поможет им, ни того, как именно удастся покинуть поместье. Однако договорить она не успела: дверь открылась, и на пороге появилась Беатрис.

— Госпожа, юная госпожа Франсуаза пришла к вам.

Лиана растерянно обернулась. За спиной Беатрис уже виднелась розовая фигура, и вскоре сама Франсуаза шагнула в комнату с приветливой улыбкой, которая, впрочем, ничуть не смягчала выражения её глаз.

— Госпожа, — произнесла она сладким голосом.

Сегодня Франсуаза явно постаралась над своим нарядом. На ней был розовый жакет с вышитой бабочкой и юбка того же оттенка, а маленькие красные сапожки подчёркивали нарочитую изысканность образа. Волосы были уложены в аккуратную, тщательно продуманную причёску; в ушах покачивались золотые серьги с гравировкой, а в волосах сверкала эмалевая шпилька, украшенная драгоценными камнями.

Лиана невольно усмехнулась, окинув гостью взглядом с головы до ног. Ей не требовалось долго раздумывать, чтобы узнать каждую из этих вещей. Жакет, юбка, серьги и заколка — всё это когда-то принадлежало Изабель.

Франсуаза носила чужие вещи с таким видом, будто они были подарены ей по праву, и даже не пыталась скрыть, откуда они взялись. Она приходила в комнату законной владелицы, щеголяя её украшениями и одеждой, словно намеренно желала показать, насколько безнаказанно может распоряжаться чужим добром. Лиана едва сдерживала возмущение: наглость Франсуазы казалась ей почти невероятной.

Но Изабель не рассердилась. Подперев подбородок рукой, она лишь слегка улыбнулась, внимательно разглядывая незваную гостью.

Воры всегда чувствуют себя особенно смело, когда уверены, что за их спиной стоит тот, кто сильнее и влиятельнее их жертвы. Франсуаза привыкла пользоваться покровительством матери и потому с каждым днём становилась всё дерзее, полагая, что Изабель по-прежнему останется той же затравленной девочкой, которая не смеет потребовать назад даже собственные вещи.

Что ж, пусть пока наслаждается своей уверенностью.

Изабель приехала сюда не для того, чтобы снова покорно сносить чужую жестокость. Она намеревалась вернуть всё, что у неё отняли, — не только деньги и украшения, но и то, что принадлежало ей по праву и что она слишком долго позволяла другим считать своей добычей.

И если Франсуаза решила сама явиться перед ней, демонстрируя украденные вещи, то, возможно, она даже не подозревала, насколько сильно облегчила Изабель задачу.

Теперь настало время возвращать долги.

Изабель неторопливо подняла фарфоровую чашку, сделала небольшой глоток тёплого отвара и, едва коснувшись языком губ, перевела взгляд на Франсуазу, остановившуюся у двери. Она не спешила заговорить первой, словно появление незваной гостьи ничуть не нарушило её покоя, и в этой невозмутимости было нечто такое, что заставляло Франсуазу чувствовать себя неуютно.

Девушка нервно прикусила губу.

За долгие годы, проведённые в поместье, она привыкла к тому, что Изабель держится робко, старается не привлекать внимания и предпочитает промолчать, даже когда её открыто унижают. Франсуаза знала, как легко задеть её неосторожным словом, как просто заставить отступить перед чужой настойчивостью, поэтому нынешняя перемена казалась ей почти невероятной.

Кто бы мог подумать, что после падения в ледяную воду Изабель словно обретёт новую жизнь?

Прежде девушка напоминала цветок, который долгое время чах без солнца и влаги: бледный, поникший, почти лишённый сил. Теперь же казалось, будто кто-то напоил его живительной влагой, позволив раскрыться с неожиданной красотой. Изабель не стала ярче одеваться, не украсила себя драгоценностями и не пыталась привлечь к себе внимание, однако каждое её движение приобрело особое изящество, а в осанке и манерах появилось достоинство, которого Франсуаза прежде за ней не замечала.

Она сидела с чашкой в руках так естественно и непринуждённо, словно с самого детства жила при дворе, где даже малейший жест мог стать поводом для пересудов, а неосторожное слово — обернуться унижением. В ней угадывалась грация настоящей придворной дамы, и эта неожиданная перемена раздражала Франсуазу куда сильнее, чем если бы Изабель просто стала красивее.

Разумеется, Франсуаза не могла знать, какой ценой досталось Изабель это спокойствие.

В прошлой жизни ей пришлось пройти через дворцовые интриги, где за приветливой улыбкой нередко скрывалась враждебность, а за самыми невинными словами — тщательно подготовленная ловушка. Там нельзя было позволить себе ни мгновения беспечности: стоило оступиться, проявить слабость или нарушить правило этикета, как кто-нибудь непременно воспользовался бы случаем, чтобы выставить её виноватой. Старшие фрейлины, обучавшие Изабель придворным манерам, отличались суровостью и не прощали ошибок. Их уроки порой казались бесконечными, но именно они научили девушку сохранять самообладание даже тогда, когда внутри всё сжималось от боли или гнева.

Годы, проведённые при дворе, отточили её манеры, словно мастер шлифовал драгоценный камень, постепенно раскрывая его истинный блеск. То, что было естественным для женщины, выросшей среди придворных церемоний и строгих правил, в этой глуши выглядело почти чудом. И никто из обитателей поместья не мог понять, откуда у прежде забитой девочки появились такая выдержка и такое достоинство.

— В чём дело? — наконец спросила Изабель.

Она произнесла эти слова спокойно, без раздражения, однако тон её был настолько ровным и властным, что Франсуаза невольно почувствовала себя провинившейся служанкой, явившейся с докладом к хозяйке.