Миннесота — Час волка (ЛП) - Несбё Ю - Страница 3

Это была кровь. Данте упал. Назад, в дверь. Она открылась внутрь. Он лежал в темноте подъезда, ноги торчали на свету. Ни воплей, ни криков, ни беготни, ни хлопающих дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе совсем рядом. А потом вдруг — хип-хоп из открытого окна. Кто-то лежал в постели, а теперь встал и выглянул наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, как подкатывает тошнота, заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока перезаряжал винтовку. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит неподвижно, и подумал, какие у него дорогие туфли. Что полиция здесь, в Джордане, появится нескоро, и за это время кто-нибудь, может, стянет эти туфли. Что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда снова посмотрел вниз, увидел, что туфли двигаются. Кто-то в тёмном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы выстрелить в соседа, который просто делал то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А когда я всё-таки решил стрелять — потому что никто, абсолютно никто, не бывает совсем без вины, — дверь уже захлопнулась.

Я поднялся, и пришлось опереться на кухонную стойку — нога занемела. Завернул винтовку в пузырчатую плёнку. Протёр стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Потом зашёл в ванную и переоделся. Выщипнул непослушный волосок из брови, зажал между пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не хотел идти дальше. Надел очки, застегнул толстовку. Закинул на плечи рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Поднялся по лестнице на два этажа к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек. Они остановились, всё стихло. Наверное, смотрела на меня в глазок. Потом дверь открылась. Я никогда не спрашивал, конечно, но миссис Уайт было не меньше восьмидесяти. Милая седоволосая чернокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым вареньем и мёдом.

— Томас, — сказала она. — Ну надо же, сколько времени прошло. Ты тоже слышал этот хлопок?

Я молча протянул ей юкку.

— Мне? — Она улыбнулась с лёгким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то не так, Томас? Ты как… неживой. Это из-за кота? Ты по нему скучаешь, правда? Он сказал, когда закончит? Знаешь, надо быть терпеливым.

Я снова кивнул. Потом развернулся и пошёл. Услышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. Что-то у неё на уме. Может, думала, может, чуяла нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт повёз меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистый, утренняя дымка рассеивалась. Сегодня солнце должно было победить. Я шёл ровным шагом в сторону центра.

Сорок минут пути.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне детройтские автомобили восьмидесятых — застрявшие где-то между прошлым и будущим. Всё чистое, аккуратное, консервативное и скучное, практичное и пресное. Есть небоскрёбы и мосты, но нет Эмпайр-стейт-билдинга и нет Золотых ворот, и если спросить человека из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит ему в голову при слове «Миннеаполис», он, скорее всего, скажет: озёра и леса. Ну, если знает чуть больше, то, может, вспомнит, что здесь крупнейшая в США сеть соединённых между собой крытых надземных переходов. По дороге к перекрёстку Николлет-молл и Девятой улицы я прошёл под одним из них — стеклянно-металлическим мостом, соединяющим торговые центры и офисные комплексы, местом, где люди прячутся, когда зимой температура опускается почти до минус двадцати, а летом переваливает за тридцать.

Я зашёл в маленький зоомагазин. Продавец был занят покупателем. Тот, похоже, хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда услышишь что-нибудь — и снова начинаешь верить в людей. Я стоял перед одним из аквариумов, и когда продавец подошёл, ткнул пальцем в маленькую рыбку, плававшую внутри, и сказал: вот эту.

— Карликовый иглобрюх, — произнёс он, вылавливая зелёную рыбку сачком. — Для аквариума хороша, но новичку с ней трудно. Качество воды должно быть всегда безупречным.

— Знаю, — сказал я.

Он опустил её в пакет с водой и завязал.

— Смотри, чтобы кот не съел. И сам не ешь. Она в сто раз ядовитее, чем…

— Знаю. Наличные берёте?

Потом я снова оказался на улице.

Чёрно-белая машина медленно ехала мне навстречу. На двери — эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: Защищать с мужеством, служить с состраданием. Может, у полицейских за затемнёнными стёклами что-то щёлкнуло, когда они меня увидели. Но останавливать не стали. После всей критики в прессе за то, что людей останавливали и обыскивали без причины, да ещё выбирая по цвету кожи, руководство полиции объявило, что правила меняются: одного чутья теперь недостаточно, чтобы остановить такого, как я.

Машина проехала, но я знал: они меня видели. Так же, как знал, что я попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-молл и Девятой — здесь их больше, чем где бы то ни было в городе.

И ещё одно я знал.

Я знал, что я мёртв.

Я снова открываю глаза. Я снова в такси, снова внутри собственной головы. Конечно, я не могу знать наверняка, был ли я по-настоящему в голове убийцы, действительно ли я думал то же, что и он, пока он шёл по Николлет-молл шесть лет назад. Думал ли он тогда, что умрёт. Что я знаю точно: он в ту самую минуту был на Николлет-молл — это неопровержимый факт: камера наблюдения зафиксировала его, а изображение с помощью двоичного кода превратилось в цифровую запись, исключающую всякие сомнения.

Я прошу водителя отвезти меня в Динкитаун.

Солнце поднимается, когда мы пересекаем реку и въезжаем в район малоэтажной застройки. Это совсем другой мир, не Джордан. Динкитаун — здесь живут студенты. Люди, у которых есть будущее. Те, кто потом займёт кабинеты в блестящих банковских зданиях и гранитных корпусах мэрии, учительские и места за 350 долларов на стадионе «Ю-Эс-Банк». Когда мы с двоюродным братом стали достаточно взрослыми, мы часто приезжали сюда пить пиво в дешёвых забегаловках. Для меня в Динкитауне было что-то богемное и будоражащее. Запах марихуаны и тестостерона, звуки молодости, хорошая музыка, мальчики знакомятся с девочками, ощущение некоторой — но не чрезмерной — опасности. Место, где можно было проскочить по короткой дуге свободы между юностью и взрослой жизнью — достаточно лихо, но не настолько, чтобы такие правильные ребята, как мы, не приземлились потом на обе ноги. Как я и сделал. Однажды девушка брата привела с собой подругу, мы с ней улизнули из бара и покурили косяк в одном из переулков, а потом занялись, скорее всего, довольно заурядным сексом, который я тем не менее всегда помню — из-за экзотической, во всяком случае для меня, обстановки.

Сейчас я почти не узнаю это место. Оно выглядит так, будто в тетради учитель исправил все грамматические ошибки и вычеркнул все непристойности. Мы проезжаем место, где когда-то была кофейня, и хозяин божился, что именно здесь Боб Дилан впервые выступил, когда приехал из Хиббинга учиться. Теперь там строят какую-то громадину. Я спрашиваю водителя, не считает ли он, что фиолетовый фасад — дань другой музыкальной знаменитости города — Принсу. Водитель только посмеивается и качает головой.

— Зато «Завтрак у Эла» всё ещё на месте, — говорю я и показываю на дверь этой крошечной тесной забегаловки, где — если свободное место оказывалось в дальнем конце — приходилось протискиваться между сидящими у стойки и влажной стеной.

— В тот день, когда попробуют закрыть «Эла», здесь начнутся бунты, — говорит водитель и громко смеётся.

Я прошу остановить у моста через железнодорожные пути. Выхожу из машины и гляжу вниз на рельсы. Раньше здесь изредка ходили товарные составы, и судя по сорнякам между ржавыми рельсами, движение с тех пор не слишком выросло. Перехожу дорогу и иду к углу, где на стене всё ещё написано «Бар Берни». Дёргаю ручку — заперто. Прикладываю ладони к стеклу рядом с объявлением «Сдаётся» и заглядываю внутрь. Барная стойка на месте, а больше из мебели — ничего.