Партизан. Партизанская зона (СИ) - Муха Руслан - Страница 2

Немец неотступно шел по пятам. Я спиной чувствовал его бег — ровный, хищный, с идеальной егерской выучкой. По звуку его четких шагов было понятно: он не вязнет, как я. Его горные ботинки с шипами сейчас мертво вгрызались в почву, давая огромное преимущество на этом раскисшем глинистом склоне. Он не скользил, а значит, и не тратил силы на то, чтобы держать равновесие. Егерь методично сокращал дистанцию, догоняя меня.

Визг пули слился с глухим ударом. Горячая плеть хлестнула по левому бедру. Я споткнулся и с размаху рухнул в ложбину, чудом удержав автомат.

Упав, я по инерции перекатился и вскинул ствол, ожидая появления егеря. Боль пришла с запозданием, ударив тупой пульсацией в колено. Понимая, что принимать бой здесь нельзя, я заставил себя подняться. Тело сработало на одном адреналине. Не обращая внимания на залитую кровью штанину, я продолжил упрямо продираться сквозь лес. Остановиться сейчас — значило умереть.

Погоня превратилась в тягучую, изматывающую пытку. Немец гнал меня сквозь бурелом. Я стрелял на вспышки и звук, он отвечал тем же. Мой диск стремительно пустел, патроны таяли. Силы тоже — они уходили вместе с кровью из пробитого бедра. Мышцы сводило судорогой, раненая нога отзывалась жгучей болью при каждом шаге, а перед глазами плыли темные круги, смешиваясь с пеленой дождя. Это была война на истощение, первобытная охота, где выживет тот, у кого крепче жилы.

Очередной рывок сквозь густой ельник. Я надеялся оторваться в зарослях, но внезапно лес расступился, и земля едва не ушла из-под ног.

Крутой, почти отвесный овраг. Настоящая пропажа, размытая, с торчащими из глины толстыми корнями сосен, похожими на переломанные ребра.

Я попытался затормозить, но раненая нога вдруг предательски подогнулась. Глина под сапогами чавкнула и поползла вниз целым пластом. Я успел развернуться, рухнул на живот, отчаянно загребая грязь руками, и в последний момент успел мертвой хваткой вцепиться в склизкий корень на самом краю обрыва. Ноги повисли в пустоте, комья земли полетели во тьму, глухо шлепаясь где-то далеко внизу. Автомат выскользнул из рук, ударился о камни и с лязгом сгинул в бездне.

Я повис, судорожно стискивая скользкое дерево. Руки горели от невыносимого напряжения, готовые вот-вот разжаться.

Сверху, прямо надо мной, хрустнула ветка. Шаги стихли.

Я запрокинул голову. На краю обрыва, тяжело дыша, возвышался он. Вода струями стекала с козырька его кепи, крупные капли скользили по лицу, искажая его резкие черты. В каждом напряженном движении немца, в его горящих глазах читались лишь глухая ярость и абсолютная, торжествующая победоносность. На меня сверху вниз смотрел безумец, который наконец-то загнал свою жертву и теперь всем существом предвкушал жестокую, кровавую расправу.

В почерневшем небе ослепительно полыхнула молния. В ее мертвенно-белой вспышке немец медленно растянул рот в жуткой, зловещей улыбке, а секундой позже прямо над нами раскатисто загрохотал гром.

Егерь неспешно поднял свой пистолет-пулемет, упер приклад в бедро и направил ствол мне в лицо. Я смотрел в черную дыру дула, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в корень, начинает неумолимо сводить судорогой. Но подыхать вот так, беспомощно болтаясь над пропастью, я не собирался.

Мозг лихорадочно просчитывал ничтожные шансы на спасение. Оттолкнуться ногами от обрыва и качнуться маятником за долю секунды до выстрела, чтобы сбить прицел? Оторвать одну руку от спасительного корня и швырнуть ему прямо в глаза ком склизкой глины? Даже сейчас, в шаге от смерти, я искал способ достать врага, вцепиться ему в глотку, утащить за собой на дно оврага. Просто так он меня не возьмет.

Немец прищурился и нажал на спуск.

Щелчок.

Глухой металлический лязг затвора, ударившего в пустой патронник.

На секунду над оврагом повисла мертвая тишина, нарушаемая только шумом ливня. Жуткая ухмылка мгновенно слетела с лица егеря. Он зло оскалился, и его рука рефлекторно метнулась к поясу, к брезентовым подсумкам с запасными магазинами для МР-40.

Это был мой единственный шанс. Секундная заминка врага.

Собрав последние крохи сил, я сделал отчаянный рывок вверх. Мышцу в плече свело и прострелило болью, когда я подтянулся на одной руке, а второй намертво вцепился в его голень. Немец от неожиданности взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва. Но я уже рванул его на себя и вниз, вкладывая в это движение всю свою ярость.

Его нога поехала по раскисшей глине. Егерь с хриплым криком рухнул прямо на меня. Корень не выдержал двойного веса и с треском обломился. Мы, вцепившись друг в друга, кубарем полетели вниз, в черноту оврага.

Падение казалось бесконечным. Мы летели во тьму, пересчитывая спинами и ребрами торчащие из склона корни, склизкие валуны и жесткий кустарник. Мир превратился в безумную карусель из вспышек боли, треска ломающихся веток и тяжелого сопения врага. Немец пытался бить даже в полете: его пальцы стальной хваткой впились в мое горло, а я вслепую молотил его свободным кулаком куда-то по ребрам, просто чтобы заставить разжать руки.

Жесткий удар о дно выбил из легких весь воздух. Мы с размаху рухнули в месиво из жидкой глины, гнилых веток и натекшей дождевой воды. Вода мгновенно залилась в нос и рот, забивая дыхание.

Егерь оправился первым. Его натренированное тело сработало на голых рефлексах. Не успел я сделать спасительный вдох, как он навалился сверху. Он нанес короткий, расчетливый удар сапогом точно в мою простреленную ногу, прямо по ране.

Я взвыл, выплевывая грязную воду. Боль прошила тело раскаленным прутом, перед глазами вспыхнуло. Пользуясь тем, что я на мгновение ошеломлен ударом, немец намертво перехватил мою шею предплечьем, начав методично, с пугающим спокойствием давить, перекрывая сонную артерию. Второй рукой он лихорадочно шарил по своему поясу, явно пытаясь нащупать рукоять ножа.

Дышать стало нечем. В ушах нарастал тяжелый гул. Я жестко уперся ногами в вязкое дно оврага, напрягая каждую мышцу, чтобы сбросить этот давящий, пахнущий потом и яростью груз. Мои пальцы стальной хваткой впились в ремни его экипировки, силясь разорвать удушающий захват. Близкая смерть выплеснула в кровь последние крохи адреналина и холодную, сжигающую изнутри ярость.

Поняв, что оторвать его руку от своего горла я не смогу, я выгнулся дугой и с хрипом впился зубами в его запястье. Прокусил до мяса, смыкая челюсти с такой силой, что заскрежетали зубы, и во рту тут же появился вкус горячей солоноватой крови.

Немец зарычал от боли. Его хватка на долю секунды дрогнула. Этого хватило. Я рванулся всем телом, вкладывая в этот рывок весь свой вес и ярость, и скинул его с себя в грязь. Тут же, не давая ему опомниться, я навалился сверху, намертво вцепился в его голову и всадил большие пальцы прямо ему в глазницы, с силой выдавливая глаза.

Он дико забился подо мной, перехватывая мои запястья и выкручивая кисти. Мы снова сцепились, покатившись по дну оврага. Я с размаху ударил его лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, брызнула кровь, заливая нам обоим лица. В ответ немец вцепился пальцами мне в щеку, раздирая кожу, и нанес два коротких, жестких тычка под ребра, выбивая остатки дыхания. Мы барахтались в ледяной жиже, хрипя, задыхаясь от ненависти и чудовищного истощения. Мышцы горели, отказываясь повиноваться, пальцы сводило судорогой от напряжения. Это была уже не война, не тактика и не стратегия. Это была смертельная возня двух израненных врагов на дне грязной ямы, где выживет только тот, кто сможет продержаться на секунду дольше.

Но силы стремительно покидали меня. Очередной рывок немца оказался сильнее. Он подмял меня под себя, намертво придавив коленями к раскисшей земле. На измазанном грязью и кровью лице командира расплылась торжествующая, хищная улыбка. В его руке блеснула сталь ножа. Он не торопился. Уверенный в своей победе, егерь медленно, наслаждаясь моментом, стал опускать лезвие к моему горлу.

Я балансировал на грани потери сознания, перед глазами плыли темные круги. Острие уже коснулось кожи под кадыком, обжигая холодом. В этот миг, собрав всю оставшуюся жизнь в одно движение, я перестал сопротивляться давлению. Вместо того чтобы отталкивать лезвие, я перехватил его запястье, резко рванул на себя и в сторону, одновременно разворачивая корпус. Я использовал его же собственный вес и инерцию. Лезвие скользнуло мимо моей шеи, и немец, потеряв равновесие, резко напоролся грудью на свой же клинок.