Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Фаолини Наташа - Страница 35

– Я здесь, Дан, – отвечает Скал, и его голос, обычно такой властный, сейчас полон неприкрытой любви и страдания. – Я здесь. И я привести того, кто спасти тебя, не даст уйти к предкам.

В этот момент я украдкой осматриваюсь еще раз. Мой взгляд скользит по шатру, и я замечаю Лию. Девочка сидит неподалеку от выхода на отдельном настиле и смущенно молчит, прижимая к себе колени. Она смотрит на меня с надеждой и страхом.

Мой профессиональный взгляд возвращается к больному ребенку.

Я подхожу ближе.

Скал поднимает на меня голову, и в его глазах я вижу отчаянную, немую мольбу. На его суровом лице все это смотрится совершенно невероятно.

Я всегда думала, что древние люди не особо привязывались к своим детям. Думала, у них были не до конца еще развиты родительские инстинкты. Но сейчас огромный, бородатый Скал опровергает все это.

Без сомнений, он любит своего сына.

Я задумываюсь о том, где же мама мальчика, но не спрашиваю, потому что момент совершенно неподходящий. Скал думает, что я последняя надежда для его сына, но если окажется, что Дан болен чем-то неизлечимым, что тогда?

Я знаю, что у первобытных людей были опухли. Если этот ребенок болеет, потому что опухоль разрослась, я не смогу провести операцию. Во-первых, я не хирург, во-вторых, тут нет совершенно никаких условий. Даже наркоза нет. Ребенок умрет от боли.

– Как долго он так горит? – спрашиваю я тихо и тянусь ладошкой ко лбу мальчика.

– Много дней… Жар то спадает, то возвращается, но теперь… он не уходит, – хрипло отвечает Скал.

– Болит что-то? Он жалуется?

– Говорит… спина… и живот… и плачет, когда писать.

Почки. Что ж, это не худшее из того, что я предполагала. Почки можно попробовать лечить.

Я осторожно опускаюсь на колени с другой стороны от лежанки.

– Дан, – говорю я мягко. – Позволь мне посмотреть.

Мальчик испуганно смотрит на меня, но кивок отца успокаивает его.

Я аккуратно поворачиваю ребенка на бок и легко, но уверенно надавливаю на область поясницы. Дан вскрикивает от резкой боли и пытается отстраниться.

Все ясно. Острое воспаление почек. Пиелонефрит.

По крайней мере, очень на это похоже.

Я поднимаюсь.

– Его нужно немедленно переложить, – мой голос не терпит возражений. – Одна шкура, брошенная на сырую землю, только распаляет болезнь в почках. Холод от земли усугубляет воспаление. Нужно много сухих, теплых шкур, и поднять его выше от пола!

Скал, услышав в моем голосе уверенность и логику, а не шаманские завывания, реагирует мгновенно. Он рявкает что-то своим людям снаружи, и через минуту они вносят в шатер охапку толстых, мягких мехов. Мы быстро сооружаем высокое, теплое ложе.

– Теперь главное, – продолжаю я, пока мы перекладываем Дана. – Вода. Много чистой, нагретой на огне воды. Постоянно. Даже если он не хочет, даже если спит – будите и поите по глотку. Мы должны промыть его изнутри, вымыть хворь. И еще, – я смотрю на Скала, – мне нужна кора ивы и листья брусники или толокнянки. Это «медвежьи ягоды». У ручья должны быть. Отвар из них поможет унять жар и заставит болезнь выйти с водой.

Я очень на это надеюсь. Лишь бы болезнь не стала уже неотвратимой, когда начинают отмирать ткани в почках или наступает почечная недостаточность.

Скал отдает новые приказы, и его люди бросаются их выполнять. Я остаюсь у лежанки Дана.

Смачиваю тряпицу в прохладной воде и кладу на горячий лоб мальчика. Затем делаю теплый компресс и прикладываю к его пояснице, чтобы снять спазм и боль.

Когда приносят травы, я готовлю отвар на огне прямо здесь, в шатре.

Даже Лея участвует – помогает, когда я даю мелкие поручения.

Скал нервно ходит из стороны в сторону, громадный и мрачный, как скала. Очень отвлекает, поэтому я настоятельно прошу его выйти на улицу. Говорю, что время посещения начнется с рассветом.

Я работаю, полностью погрузившись в процесс, забыв, кто я и где я. Сейчас я не пленница. Я – медсестра. И я борюсь за жизнь моего маленького пациента.

Ночью, прикорнув возле лежанки Дана, рядом с Лией, я наконец-то проваливается в тяжелое, беспокойное забытье.

Впервые за долгое время над нашим маленьким миром воцаряется хрупкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра снаружи, и именно эту тишину разрывают звуки сражения и крики.

Сначала это отдаленный, глухой шум, который я воспринимаю сквозь сон, но он быстро нарастает, превращаясь в яростные, гортанные выкрики.

Я резко сажусь, сердце бешено колотится. Сон как рукой сняло. Лия тоже просыпается и испуганно жмется ко мне.

Схватив валяющийся в куче вещей топорик, я подползаю к краю шатра, отодвигая шкуру на самую малость, чтобы видеть, что происходит.

Кто-то напал на поселение.

Лагерь горит. Несколько дальних шалашей уже охвачены пламенем.

Я вглядываюсь в мелькающие в свете огня фигуры, пытаясь понять, кто на нас напал.

И тут, среди голосов я улавливает знакомый голос…

Я прислушиваюсь к шуму. Позади - лишь два ребенка. Лия и Дан. Я должна защитить их, что бы ни случилось.

Я крепче сжимаю рукоять топорика, мое тело напрягается.

Тут шкура на входе в шатер резко отодвигается и на входе постает высокая фигура, заслоняя собой свет от горящих снаружи шалашей. Силуэт огромный, могучий, темный.

Я вскрикиваю, отскакиваю, спотыкаясь о шкуры, и в ужасе уставившись на громадного мужчину. Сердце заходится в паническом ритме.

И тут я понимаю... понимаю, что узнаю его.

Это тот, кого я встретила в лесу перед тем, как меня похитили люди Скала. Мужчина с глазами цвета грозового неба.

Это Буран.

Он здесь. Он пришел за мной. Значит, это он напал на поселение.

Он смотрит на меня глазами, которые едва не пылают огнем. В них ярость, тревога и… облегчение?

Буран делает шаг внутрь шатра, затем еще один, его взгляд не отрывается от меня. Он не обращает внимания ни на больного Дана, ни на испуганную Лию, ни на убранство шатра вождя. Он видит только меня.

Он подходит ближе и подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу.

Я оказываюсь прижатой к его широкой, твердой груди и слышу, как громко стучит его необузданное сердце. Оно колотится так же сильно, как мое.

Буран искал меня, проделал весь этот путь, устроил это нападение, чтобы найти меня.

Развернувшись, он собирается вынести меня из шатра, но я прихожу в себя.

– Буран, стой! – прошу, хватаясь за его плечи.

И он бесшумно останавливается, что удивительно для такого большого мужчины. Опускает глаза, смотрит на меня.

– В этом шатре больные дети, я не могу уйти и оставить их здесь, – говорю я, мой голос дрожит, но в нем слышится твердость. По крайней мере, я на это надеюсь.

Он хмурится. Его взгляд перемещается на Дана, потом на Лию, которая жмется к лежанке, испуганно глядя на нас. Лицо Бурана становится суровым.

Вдруг шум в поселении стихает. Яростные крики сменяются напряженной, звенящей тишиной. И я вижу, как в проеме шатра, там, где только что стоял Буран, появляются две другие фигуры.

Я вижу Скала и Валра.

Скал, весь в крови, с топором в руке. И Валр тоже готов к бою, его янтарные глаза мечут молнии. Оба готовы напасть на того, кто держит меня в руках.

Ситуация становится чересчур опасной.

Я выкручиваюсь в руках Бурана и вскакивает на ноги, приземляясь между ним и входом, вскидываю руки, снова пытаясь стать живым щитом.

Я чувствую, как Буран все равно подходит сзади и прижимает меня к своей широкой груди, его тело – несокрушимая стена. Из-за этого прикосновения по всему моему телу пробегают мурашки.

Вскинув руки, я говорю:

– Стойте, я его знаю, он хороший!

Выкрикиваю это инстинктивно, не думая, но вспоминая, как он спас меня в лесу. Хороший ли он? Я не знаю. Но он точно не плохой.

Я чувствую, как позади твердый торс Бурана слегка расслабляется.

Напряжение все еще висит в воздухе, готовое взорваться, но я не даю им времени снова сосредоточиться друг на друге…