Ты. Мой. Ад - Асхадова Амина - Страница 16

– Я тебе не верю…

– Зря. Если бы я не относился к тебе как к своей будущей жене, я бы уже давно взял тебя.

Я бы уже давно взял тебя…

Кровать здесь одна, поэтому в его обещания мне верится слабо…

Кровать узкая, белая, мягкая и с теплым одеялом, тоже в количестве – одна штука!

Его руки, сильные и уверенные, опускаются на молнию моего платья. Шипение застежки – самый громкий звук в тишине.

– Что ты делаешь? – пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к стене, и мое тело парализует странное оцепенение.

– Хочу… чувствовать тебя рядом… – произносит. – Генератор здесь слабый, так нам будет теплее.

Платье падает на пол бесформенной тканью. Я остаюсь в одной сорочке – это все, что осталось от платья, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько голода, что мне хочется спрятаться. Но бежать некуда.

Он поднимает меня – легко, будто перышко – и несет к кровати. Я падаю на мягкую поверхность, а он оказывается сверху, нависая живой, дышащей стеной.

Тепло от его тела накрывает, как огонь.

Тело напряжено, дыхание сбивается.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки ловят мои запястья и прижимают их к матрасу по обе стороны от головы, а его тело тяжелым, горячим камнем придавливает меня к постели.

– Я сказал, что не трону, но если продолжишь сопротивляться, я передумаю, – шепчет он, почти касаясь губами моих губ.

– Нет… Я запрещаю тебе целовать меня…

Одновременно с моими проклятиями в его адрес – его губы впиваются в мои.

Но это не поцелуй!

Это захват. Это заявление прав.

Его рот жадно и властно приникает к моему, выжимая протест, высасывая воздух, оставляя лишь вкус его желания – терпкий, как темное вино, и почти обжигающий. Я извиваюсь, упираясь ладонями в его грудь, издаю какой-то жалкий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем.

Когда он отпускает мои обожженные губы, чтобы перевести дух, его рот перемещается на шею. Его поцелуи горячие, слегка болезненные, перемежающиеся с легкими, дразнящими укусами, от которых по всему телу бегут мурашки.

Его ладонь скользит вверх, пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них – буря, темная и бездонная.

И я, черт возьми, в ней захлебываюсь.

– Я так долго с тобой не продержусь…

– Да, проще отпустить, – подсказываю ему, тяжело дыша.

– Есть вариант лучше. Поскорее сделать тебя своей женой. Еще несколько месяцев погуляешь свободной и хватит… – отрезает он. – Решено, Златовласка.

Что?

Ой…

Он резко переворачивается на бок, притягивая меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука тяжело лежит на мне, и как бы я не пыталась отодвинуться к краю, мне это не удается.

– Не двигайся. Не заставляй меня передумать.

Я вздрагиваю.

Слышу, как он сжимает зубы. Как будто борется сам с собой, после чего не выдерживает и шепчет:

– Ты мой ад, Адель. И я в тебе сгораю, слышишь?

Делаю вид, что нет.

Хотя в каюте так жарко, словно я тоже сгораю в этом аду…

Я лежу, затаив дыхание, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Губы горят. Тело горит. А на шее словно отпечатались его поцелуи… как клеймо…

Мурад засыпает, плотно прижав меня к себе, а я лежу, затаив дыхание и понимая, что я влипла. Сильно влипла, потому что ни через несколько месяцев, ни через год я замуж уж точно выходить не собираюсь!

Мурад

Питер просыпается медленно.

Мокрый асфальт блестит под солнцем, небо чистое – редкость для этого города, к которому я все еще не привык. Волгоград, где я вырос, до сих пор кажется роднее и хотя бы не таким тоскливым.

Я перебрался сюда этой весной, и тоска – это именно то чувство, которым я описываю Питер все это время.

Я за рулем, двигатель плавно урчит. Руки на коже руля, взгляд и внимание – на дорогу, но лишь наполовину.

Вторая половина моего внимания – на ней.

На этой маленькой стерве рядом, которая, как ни странно, одним лишь своим присутствием сменяет тоску на дикий адреналин.

И адреналин нравится мне куда больше, чем прожигающая ребра тоска.

За полпути эта блондинка прилично вынесла мне мозг – настолько, что я решил даже не заезжать за кофе. Нахрен он теперь мне нужен, если у меня есть Адель?

Она сидит, закинув ноги на панель.

Босая.

Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется, вообще все равно – она погружена в переписку на телефоне.

С утра она на редкость молчаливая, а в салоне витает звенящая тишина. Никто из нас не готов отступать – тем более, после ночи в каюте. Мне понравилось засыпать рядом с ней. Спать. Обнимать. Дышать ею.

Хотя раньше мне казалось, что я нихрена не тактильный, пока не напоролся на стену в виде невзаимности.

– Ты со всеми так себя ведешь? – спрашиваю, отрывая взгляд от ее ног и прилепляя его к дороге. Аварии мне только не хватало. Пора прекращать пялиться на ее тело и вспоминать, как сжимал ее этой ночью в каюте.

– Как – так? – спрашивает, не отрываясь от телефона.

– Поправь хотя бы платье, – выдыхаю. – Ты меня, блядь, отвлекаешь.

Златовласка усмехается. Медленно скользит по мне сонным взглядом, но платье не поправляет.

Нарочно.

Она умеет смотреть так, что торкает.

Солнце скользит по ее кудрям, плечам, а я снова перевожу на нее свой взгляд – и будто чувствую запах ее кожи.

Этой ночью я держал себя в руках, слово дал, а сейчас хочу сорваться.

Она щелкает пальцем по экрану, пряча телефон в сумочку, и во мне тоже щелкает.

– С кем ты там была? – спрашиваю.

– Неважно.

– Для меня важно, Златовласка. Привыкай отвечать на мои вопросы.

– С Зоей, ясно? – она закатывает глаза. – Моя подружка. Лучшая.

Я чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

Торможу, останавливаясь ровно у ее дома, но двери не открываю, хотя она уже готова выпрыгнуть из машины. Глушу двигатель.

– Сиди пока, – говорю. – Поговорим по поводу твоего отца.

Она сидит.

Слава богу, она выполняет хотя бы этот приказ, и то лишь потому, что вместо того, чтобы трахать ее, я вынужден доносить суть дела.

Хотя от работы я уже слегка заебался и с удовольствием провел бы время в горизонтальной плоскости. Конкретно с одной мадам.

– Если ты думаешь, что я специально взял твоего отца за яйца, то ошибаешься. Мне до него дела не было. Я его даже не знал до приема, так – слышал фамилию в городе и все.

– Я думала…

– Нет. Никто не «подсовывал» мне дело Одинцова, с делом я ознакомился лишь на днях, – разжевываю ей. – Оказалось, Одинцова проверяли давно. У нас в руках есть финансовые следы: сокрытие налогов, схемы легализации денег, использование сетей фирм-однодневок. Это уголовные составы. В некоторых эпизодах есть признаки незаконной банковской деятельности по отдельной статье. В течение длительного времени на него собирали налоговики и следователи. Если ты учишься на международное право, ты должна плюс-минус понимать масштаб следствия. По глазам вижу, что понимаешь.

Ее лицо меняется. Слегка краснеет, и она впивается в меня колючим взглядом:

– Это невозможно… Мой отец честно зарабатывал, он строил заводы, давал людям работу…

– Адель, о каких заводах ты говоришь?

– Что-то со строительным бизнесом… – волочет она языком.

– Нет никакого строительного бизнеса. Твой отец давно перекроил бизнес. Он на протяжении пяти лет совместно со своим партнером обкрадывал детей-сирот в доме интернате для инвалидов, забирая средства с их денежных счетов. Так понятнее изъясняюсь?

Она вспыхивает:

– Что… что ты говоришь такое?!

– Твой отец на пару с мачехой и еще одним партнером обкрадывали сирот, выше это крышевали другие люди, но… – я делаю паузу, скрывая усмешку, – столько лет делать одни и те же схемы и надеяться, что пронесет – это надо быть, прости, идиотом. Вскоре все дошло генпрокуратуры. Копали по нему давно – около нескольких лет. Я пока не знаю всех деталей, это дело не моего уровня, говорю же – я только на днях начал вникать.