Сверхчеловек. Попытка не испугаться - Быков Павел - Страница 38

Всё, что происходит с телом, уже давно регулируется — экономикой, этикой, модой, медициной, государством. Генная инженерия не делает тело объектом политики — она просто делает этот факт очевидным.

И тогда вопрос не в том, «можно ли трогать тело». Вопрос в другом: кто будет это делать, с какой целью и при каких условиях? Потому что альтернатива не в запрете. Альтернатива — в этической инженерии самого инженерного процесса. В создании механизмов подотчетности, справедливости, транспарентности. И, возможно, в том, чтобы вернуть самому человеку право быть субъектом своего тела — даже если этот субъект принимает риск.

Второе просвещение

И вот тогда страх уступает место зрелости. Не «давайте ничего не менять, вдруг станет хуже». А «если мы можем сделать лучше — мы обязаны хотя бы попробовать».

Понятно, что пробовать страшно. Потому что старая мораль строилась как коллективная память о боли. Не убей — потому что мы помним, как убивали. Не мучь — потому что мы знаем, что такое страдание. Не вторгайся в тело — потому что история знает, к чему это приводит.

Законодательство, претендующее на этическую универсальность, представляет собой не что иное, как архив институционализированного страха. Это музей старых травм, с витринами в виде нормативных актов. Каждая из норм — результат конкретной исторической боли: рабства, евгеники, нацизма, психиатрического контроля, колониальной медицины. Этот архив справедлив. Он нужен. Но он не способен проектировать.

Это честно. Это опыт.

Но это также прошлое, зафиксированное как граница.

Проблема начинается, когда прошлое становится нормой. Когда опыт — это не повод быть внимательнее, а предлог больше ничего не менять. Тогда этика превращается в инерцию: во имя боли прошлого — отказ от возможностей будущего.

Каждое великое технологическое изобретение — от огня до CRISPR — требовало и требует не только новой техники, но и новой морали. Проблема, однако, в том, что мораль гораздо более инерционна, чем инженерия. Она развивается не как наука, а как кодекс самосохранения, глубоко впаянный в социокультурную ткань. Ее задача — удерживать форму человека, а не допускать его мутаций. Поэтому каждое радикальное изменение условий — когнитивных, биологических, политических — ставит мораль в затруднительное положение: ей приходится судить то, для чего у нее еще нет языка.

В случае генной инженерии — особенно с выходом в репродуктивную и поведенческую сферы — это несоответствие становится критическим. Мы вступили в зону, где старые моральные парадигмы не только неприменимы, но и методологически опасны, потому что за устаревшими этическими терминами они скрывают новые формы власти.

Эпоха, в которую человек перестает быть исключительно продуктом истории и становится ее технической функцией, требует не усовершенствования морали, а ее деконструкции и замены иной рамкой мышления.

Мораль не исчезает, но предмет ее приложения фундаментально меняется. Традиционная этика — от греческой добродетели до либеральных прав человека — всегда имела дело с существующим субъектом. Даже в наиболее радикальных теоретических конфигурациях субъект оставался базовой единицей — целостной, автономной, наделенной волей и уязвимостью. Это был субъект-факт: данный, а не сконструированный.

Но новая ситуация — это не просто «вмешательство» в человека. Это создание возможностей быть кем-то иным до появления «я» как факта.

То, что делает редактирование генома, — это не просто вмешательство в биологическую ткань. Оно запускает новую онтологию субъекта, разрушая старое различие между природным и искусственным, между бытием и проектом. В этом смысле генная инженерия не менее масштабный цивилизационный разлом, чем изобретение письменности или массовой школы. Она переводит человека из зоны наследуемого в зону программируемого. Это и есть второе просвещение, но лишенное идеалистической риторики: не освобождение от мифа, а программируемая трансформация мифологических границ.

Биоконсерватизм говорит: «Остановитесь, вы переходите черту». Но с генной инженерией все сложнее. Здесь нет одной черты. Есть множество линий разного происхождения — биологических, юридических, религиозных, эмоциональных. Попытка очертить их одной и единой моральной категорией — именно то место, где биоконсерватизм терпит методологическое поражение.

Биоконсерватизм строится на идее универсальной нормы: не вмешиваться в природу человека, потому что «мы не знаем, чем это закончится». Это звучит благоразумно — до тех пор, пока мы не столкнемся с реальной ситуацией моральной несовпадаемости. Один и тот же протокол вмешательства может быть запрещен во Франции, поощрен в Китае, коммерциализирован в США и выполнен нелегально в Бразилии.

Это не гипотеза, а факт. Уже сейчас в мире сосуществуют десятки разных биоэтических режимов. И в этой среде невозможно ввести единую моральную норму, способную служить универсальным регулятором.

Запрет не спасает, а экспортирует проблему.

Конец естественного

Биоконсерватизм не удерживает границу. Он лишь смещает ее на другие территории, где ее переписывают по другим лекалам.

Иными словами, нельзя остановить этическую диверсификацию в технически диверсифицированном мире. Универсализм, провозглашаемый биоконсерваторами, уже невозможен — он разрушен не идеологией, а темпоральной и географической реальностью.

Вспомните: в 1996 году в Шотландии был проведен первый эксперимент по клонированию животного — появилась на свет знаменитая овечка Долли. Реакция на этот эксперимент была глобальной и болезненной. Например, в том же году президент США Билл Клинтон запретил использовать государственные средства для финансирования работ по клонированию человека. Однако прошло двадцать лет, и сегодня в США уже ведутся эксперименты по генному редактированию человеческих эмбрионов. Да, они ведутся на частные средства, но это ничего не меняет по существу, кроме того что контроль над этой ключевой технологией оказывается в частных руках.

За эти двадцать лет в мире были клонированы мыши, кошки, собаки, лошади, олени и т. д. А в Южной Корее сегодня работает компания Sooam Biotech, которая специализируется на клонировании любимых домашних питомцев. Причем ее услугами, в частности, пользуются государственные службы, заказывающие клонов лучших служебных собак.

Любая культура, столкнувшаяся с радикально новой технологией, проходит один и тот же этический цикл: сначала — шок, затем — попытка запрета, потом — нормализация.

Примеров тому множество: от книгопечатания, анатомии и автомобиля, до ЭКО, клонирования и искусственного интеллекта. Но каждый раз, когда новый инструмент вторгается в представление о «человеке», возникает биоконсерватизм как особая форма сопротивления. Это не просто страх перед будущим. Это попытка защитить смысл человеческого, определенного как неизменное, от вмешательства извне.

Одно из главных оснований биоконсервативного отказа от генного редактирования — апелляция к «природе». Она мыслится как нечто цельное, мудрое, накопленное миллионами лет. Но что такое «природа», если не непрерывный процесс мутаций, ошибок, отборов и нестабильных адаптаций?

Каждая мутация, которая сегодня считается «полезной», была когда-то отклонением. Каждый «естественный» организм — это результат случайностей, закрепленных обстоятельствами. Природа не добродетель и не гарантия. Это контекст, внутри которого человек сам научился действовать как адаптивный агент.

Когда биоконсерватизм утверждает, что мы не должны вмешиваться в «природный геном», он пропускает главный исторический поворот: человек уже вмешался. Не редактирование, а сама медицина уже вмешательство. Вакцины, антибиотики, кесарево сечение, инкубаторы для недоношенных — всё это нарушает «естественный ход». И мы не называем это преступлением, мы называем это прогрессом заботы.