Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 44

На рынке было шумно. Гомон птиц, визг морских свинок, лай собак. Пахло сеном, кормами и помётом. Долго бродила между рядами — мимо клеток с хомяками, аквариумов с рыбками, вольеров с кроликами. Остановилась у тех рядов, где держали кур.

В глаза бросился он.

Старый петух. Белый — когда-то, наверное, белоснежный, а теперь серый, с грязными, свалявшимися крыльями. Стоял на одной ноге, вторую поджав — прихрамывал. Гребень свисал на бок, закрывая выцветший, мутный глаз.

Петух смотрел в одну точку и не двигался. Только изредка моргал — медленно, тяжело.

Алёна остановилась. Продавец — мужчина в засаленном фартуке — курил у соседней клетки, поглядывал на неё без интереса.

— Долго он у вас? — спросила она.

— Да уж месяца три, — мужчина стряхнул пепел. — Никому не нужен. Старый уже. Толку от него никакого, на мясо тоже — жёсткий будет. Всё забываю прибить да выбросить.

Птицу отдали за пятьсот рублей — по лицу мужика она поняла, что это даже дорого. Но он дал бесплатно большую картонную коробку — из-под яблок, с дырочками для воздуха.

Заодно купила пакет корма — зерновую смесь, самую простую. Вызвала такси. По пути заехала в продуктовый магазин — набрала гречки, тушёнки, хлеба, печенья. Свечей целую пачку. И спичек.

Солнце садилось, когда вышла из машины у стройки. Дошла до леса, к избе — чёрной, с выбитыми окнами и поцарапанной дверью.

Подошла к окну, заглянула внутрь.

Стол припорошило снегом — задувало через разбитые стёкла и ставни. Печь не топилась.Пол с чёрными прогалинами в щелях. На кровати спал дед. В валенках, в телогрейке, накрытый всем тряпьём, что нашлось в доме. В руке он держал фотографию — ту самую, с женой и Антошкой. Практически не шевелился, только вздрагивал иногда — мелко, по-стариковски.

Прикрыла ставни — плотно, чтобы не дуло.

Поставила у двери коробку с петухом. Тот не издал за время поездки ни одного звука — сидел тихо и только изредка перебирал лапами по картону.

Достала из рюкзака чёрную ткань — расстелила на снегу. На неё камень-алтарь, гладкий, тёплый даже на морозе. Гвоздь. Пепел. Веточку полыни. Ягоды можжевельника.

Перо нашлось в коробке — само отвалилось, лежало на дне. Хорошо. Не хотелось причинять боль птице. Да и вообще кому бы то ни было.

Следом начертила на двери руны. Око — чтобы дед видел только то, что должен. Разум — чтобы не задавал лишних вопросов. Разлом — чтобы отделить правду от вымысла.

Чертила ножом, глубоко, чтобы линии остались навсегда.

К закату закончила ритуал. Открыла дверь — та подалась с протяжным скрипом. Дедушка не пошевелился. Только веки дрогнули, когда холодный воздух ворвался в избу.

Пакеты с продуктами поставила у порога. Тихонько прошла по скрипучим половицам, установила в тарелке свечу — зажгла от спички, прикрывая огонь ладонью. Рядом положила ещё целую упаковку — пусть будут.

В кармане набралась пара тысяч рублей. Прижала их тарелкой, чтобы не улетели.

Вышла. Несколько минут просто смотрела на дверь — чёрную, исцарапанную, с обгоревшим косяком. Перевела дыхание.

Постучала. Три раза — тихо, приглушённо. Тишина. Постучала ещё. Сильнее — ничего.

Через минуту повторила. И снова — тишина.

Открыла коробку, достала петуха. Тот не вырывался — сидел, косил здоровым глазом. Подошла к окну, заглянула внутрь.

Петух закудахтал.

Савелий зашевелился. Сначала дёрнулся, потом замер — будто решил, что послышалось. Поднял голову, прислушиваясь.

Свесил ногу с кровати. Вторую — и упал, распластавшись на полу. Он стал ещё худее, ещё старее. Глаза его, цвета пожухлой травы, шарили по избе, не находя источника звука.

Петух подал голос снова — громче, требовательнее.

Дед, повернув ухо к звуку, приподнялся на трясущихся руках. Дополз до лавки, ухватился за край — спеша, боясь не успеть на знакомый голос. По стенке добрался до двери — волоча правую ногу по чёрным, выжженным доскам.

Толкнул дверь. Та открылась — медленно, со скрипом.

Петух оповестил о своём присутствии — закудахтал, захлопал крыльями.

Дед смотрел вниз. Губы его задрожали. Не веря себе, он упал на колени, протянул руки к петуху. Из мутных глаз потекли крупные, редкие слёзы.

— Антошка… — голос его сорвался. — Антошенька… внучек…

Петух дал взять себя в руки, не вырывался, только покудахтал тихо, успокаивающе. Дед поднялся, держа своё счастье в руках, прижал к груди, занёс в избу.

— Вернулся, родненький… — всхлипнул, вытер лицо рукавом. — А у меня… ох… и не готово ничего.

Алёна смотрела в щель как дед поставил петуха на лавку. Пошатываясь, торопясь — будто боялся, что птица исчезнет, вышел на улицу, набрал дров из поленницы. Затопил печь — спичка, береста, щепки, дрова. Огонь разгорался, трещал, бросал тени на стены.

— Сейчас, сейчас, мальчик мой… — бормотал Савелий, присаживаясь на корточки перед печью. — Дедушка всё сделает. Тепло будет. Хорошо.

У двери он увидел пакеты. Открыл, заглянул внутрь. Замер. Осмотрелся — по избе, по углам. Прошептал в пустоту, вытирая прозрачные капли с лица — не те, что текли, когда горел дух, а чистые, радостные:

— Спасибо тебе, добрый человек… Да хранят тебя боги — старые и новые.

Он потрогал свечи. Зажёг ещё одну. Стало светлее. В печи затрещали дрова, выбросив сноп искр. В плошку налил воды из кадки и поставил перед петухом. Насыпал в ладонь зерна, покрошил хлеба — мелко, и поднёс птице.

Пернатый долго смотрел. Крутил головой, наклоняясь то одним глазом, то другим. Осторожно клюнул зёрнышко. Почесался головой о шершавую ладонь.

— Антошенька… — дед сел рядом на лавку, потёр глаза кулаком. — Мой… настоящий… родной…

Она печально улыбнулась. И, больше не оборачиваясь, отправилась на тропу.

Правильно ли она сделала? Грех ли это? Уже не важно.

Подумала об этом — и тут же, из ниоткуда, поднялся ветер. Сильный, порывистый, он закружил вокруг неё снег, проникая под куртку, за шиворот, в рукава. Знак. Что-то, оповещающее о чём-то, что она так и не смогла понять.

Тени деревьев ожили на секунду — качнулись, вытянулись, замерли. И настала тишина.

Не обратила на это внимания. Или сделала вид. Просто уходила всё дальше, проваливаясь в снег, не оборачиваясь, оставив старика в этом доме — в вечном мороке, который будет жить, пока жив он сам.

Книга закончена.