Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ) - Белая Дана - Страница 43

Оглушающая серия выстрелов раздалась справа.

Короткие, сухие, они рвали тишину ночи на куски. Алёна дёрнула головой, пытаясь понять, откуда.

Два человека в чёрных тактических костюмах шли по снегу. Бесшумно, быстро, профессионально. В масках, с автоматами наперевес. Стреляли на ходу, разряжая обоймы в навия. Пули входили в тело твари — не останавливали. Только заставляли дёргаться, крутиться на месте, пытаясь понять, откуда новая угроза.

Третий появился из-за деревьев. Выждал секунду, пока бойцы отвлекли монстра на себя. Махнул рукой. Показал на навия пальцем и те побежали выполнять приказ.

В их руках блеснула нить. Серебряная — такая же, как у Алёны, но толще, прочнее, длиннее. Они быстро обежали поднимающегося, ревущего монстра — раны на его теле стремительно заживали, пули вхыодили из мышц, падали на снег. Опутали его, стягивая длинные лапы к туловищу, потянули — и повалили наземь.

Существо забилось, завыло. Когти скребли по льду, вырывая куски мёрзлой земли. Но нить держала.

Бойцы достали коричневые, ржавые штыри — длинные, с острыми концами, похожие на те, которыми прибивали деревянные шпалы. Первый вонзили в лоб твари — с хрустом, с чавкающим звуком. Второй — в область груди, пробив рёбра.

К этому моменту подошёл третий. Женщина — Алёна узнала её по силуэту, походке. Она осыпала чёрным порошком круг вокруг навия, достала нож — с большим чёрным камнем в рукояти. Свободной рукой вытащила флягу, сделала глоток. Сплюнула.

Женский голос зашептал — протяжно, тихо. Один из бойцов вытащил из-за пазухи белую ткань, исписанную чёрными знаками, и накрыл ею морду с клювом.

В тот же миг вспыхнул круг. Ярко, ослепительно — белое пламя взметнулось вверх, осветив поляну. Ткань загорелась, таяла, впитываясь в кожу твари.

Женщина воткнула нож в череп навия. Тот забился в конвульсиях, но бойцы держали крепко. Нож коснулся шеи, перерезая её — медленно, с усилием. Пока голова не отделилась от тела.

Наступила тишина. Иван перевёл дыхание, Алёна смотрела в снег, не поднимая головы.

Бойцы отошли. Один из них достал флягу, облил тело какой-то жидкостью — и поджёг зажигалкой. Пламя взметнулось вверх, жаркое, живое, пожирающее.

Иван уже сидел рядом с Алёной. Облокотился на стену, тяжело дышал, смотрел на странную троицу. На её лице не было страха — только усталое, холодное любопытство профессионала, который видел такое не в первый раз.

Один из бойцов подошёл к ним. Убрал нож в ножны, стряхнул снег с коленей. Снял маску — и под ней оказалась копна чёрных волос, растрёпанных, выбивающихся из хвоста. Из нагрудного кармашка достала очки в круглой оправе, не спеша надела их.

София улыбнулась.

— Привет, — сказала просто, будто они встретились в чайной лавке, а не ночью в лесу у горящего трупа. — Поздравляю. Мы успели.

Алёна смотрела на неё, потом перевела взгляд на бойцов, на догорающее тело. В голове щёлкнуло — всё встало на свои места.

София чуть склонила голову, поправила очки.— Вмешались, когда стало критично. Так нужно было. — Протянула руку, помогла подняться. Алёна пошатнулась, но устояла. — Но… — София покачала головой. — Экзамен не сдан. — И добавила тише. — Это уже наверху решать будут.

Они ушли с Софией. Бойцы остались «разобраться с последствиями», как сказала она, махнув рукой в сторону горящего тела.

Алёна лишь взглянула на старика. Тот стоял на коленях, рыдал, глядя на огонь. Его Антошка горел. Снова. На этот раз — навсегда.

Она жива. Дед — тоже. Но надолго ли? Долго ли он протянет, лишившись смысла жить?

Они вышли из леса. У обочины стоял чёрный «Гелендваген» — огромный, блестящий, с тонированными стёклами. Дверь открылась. Их забрали и повезли.

По пути начало светать. Сначала небо на востоке стало серым, потом розовым, потом золотистым. Алёна смотрела на эту полосу света, но не видела её. Иван молча смотрел в окно, думал о чём-то своём. София сидела спереди, иногда оборачивалась:

— Вам повезло, — говорила она. — Ещё минута — и всё. — Или. — Как это классно — увидеть мутацию духа вживую! Я такое только в архивах читала.

Привезли в высотное здание. Стекло, бетон, охрана на входе — бизнес-центр, каких в Москве сотни. Алёну и Ивана разделили. Её проводили наверх, завели в шикарный офис — кожаные коричневые диваны, кресла с высокой спинкой, стол из красного дерева, на стенах картины в массивных рамах.

За столом сидел Дмитрий Владимирович. В костюме-тройке, с неизменной тростью в руке — череп на набалдашнике поблёскивал в свете настольной лампы.

Он указал на два кресла напротив. София села, скромно поправила очки. Алёна молча устроилась рядом.

Дмитрий Владимирович полистал картонную папку с пометкой «Алёна Берёзкина» — медленно, с важным видом. Софии протянула лист — который заполняла минут двадцать. Прочитал отчёт. Поднял глаза.

— Ну что же, — повертел в руке трость, рассматривая её, и говорил так, будто обращался не к Алёне, а к пустоте. — Наши ожидания были, скажем так, завышены на твой счёт. — Но есть расположенность к «рунописи». — Он посмотрел на помощницу. — Что именно за расположенность?

— Отличная вязь, понимание структурирования и движение потоков, — София говорила деловито, по-врачебному. — Способ письма нужно изучить. Скорее всего, дар «живорунь».

— О как… — Дмитрий Владимирович приподнял бровь. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнул интерес. — Так как экзамен ты не прошла, предложить должность пока не можем. — помолчал. — Но вот пройти обучение — и уже по его результатам, возможно… Что скажешь?

Алёна слушала. Но сейчас она находилась не здесь. Не в этом кабинете, не в этом кресле. Всё происходило фоном — голоса доносились будто из другой комнаты. Просто кивала, когда нужно было кивать, и молчала, когда можно было молчать.

В итоге попросила время подумать. И отвезти её домой.

В автомобиле София вручила ей визитку — простую, белую, с печатными цифрами обычного номера телефона. Без логотипов, без подписей.

— Если надумаешь, — сказала она и улыбнулась.

Только оказавшись в квартире, Алёна почувствовала, как стены сжимаются вокруг неё. Осознание пришло не сразу — сначала просто пустота, звон в ушах, тяжесть в ногах. А потом эмоции обрушились разом, заставив сжаться в комок и почувствовать себя маленькой, беспомощной девчонкой.

Хотелось плакать — но слёзы не шли. Только ком в горле, который нельзя проглотить.

От чувства жалости к себе стало стыдно. Стыдно ещё и от взгляда старика — того, которым он смотрел на неё перед тем, как открыть дверь Антошке.

Алёна села на пол у двери, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на обоях. За окном светало. Где-то внизу проехала машина, хлопнула дверь подъезда.

Сидела так очень долго.***

Два дня Алёна не выходила из квартиры. Шторы были задёрнуты, телефон лежал экраном вниз.

Написала маме: «Всё хорошо». Коротко, сухо, как отчитывалась. И лишь раз ответила Ивану — одной фразой: «Хочу побыть одна». Он не перезванивал. Не писал. Понял.

Почти не ела — хотя живот крутило, подводило, требовало. Пила воду. Иногда отвары — травы из тех запасов, что успела сделать. Сидела на подоконнике, смотрела во двор, где дети лепили снеговика, и не видела их.

Мысли о доме приходили всё чаще. О деревне. О доме, где пахло пирогами и сушёными травами. О тишине — не той, давящей, что накрыла её сейчас, а спокойной, уютной, когда можно лечь на печку и смотреть, как огонь лижет чугунок.

Но уехать просто так?

Родители часто говорили: «Тебе надо взрослеть». А взрослеть — значит отвечать за свои поступки. И за чужие тоже. И за старика, который теперь остался совсем один.

Утром третьего дня собралась. Надела джинсы, свитер, старую куртку — ту, в которой ходила по стройке. Волосы стянула в тугой хвост. Взяла рюкзак, собрала необходимое и вышла на улицу.

Добиралась долго. С пересадками — сначала на метро, потом на автобусе, потом ещё на одном. Люди вокруг спешили, толкались, ругались. Вставила наушники, но музыку не включила. Просто шла, смотрела под ноги и никуда не торопилась.