Лучший травник СССР (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 4

— Уф-ф-ф, не Майями, — вытаращив глаза, выбрался я на берег.

— Тут все реки родниковые и по лесу текут. В самую жаркую пору вода выше десяти градусов не поднимается. Местные даже холодильники не покупают. Раньше в молочных флягах, спущенных в реку, всё скоропортящееся хранили, а теперь на полиэтиленовые пакеты перешли. Запакуют мясо или масло в пакет, и в родник его, у кого есть на дворе, а остальные в реку. Не поверишь, раньше в родниках, где вода выше пяти — шести градусов никогда не поднимается, до десятка фляг стояло.

— А почему фляг?

— Так у нас три молочные фермы только при Тюше. И там чуть ли не все родственники друг другу. Оттого и алюминиевые фляги часто на списание идут, и лишь потом в рядок у кого-то на роднике становятся. Вместо холодильников. И это работает. Кстати, у меня тоже две фляги в роднике притоплены, — ухмыльнулся Вовка, — Тебе оставлю, в наследство.

— А Тюш — большое село?

— Когда-то было большое, даже в летописях про Пугачёвское восстание упомянуто, как «острог при четырёх пушецах», — скривился Сорока, — Сейчас так себе. Кстати, есть там пара ухарей — браконьеров. Но это я тебе потом обскажу, что, где и как. Так-то они не агрессивные, просто выпить любят, а охотятся больше петлями.

Слушая Владимира, я понемногу начал вникать, что хозяйство мне досталось не простое. Тут всё вперемешку — и советские реалии, и устои давно забытой старины, про которую горожане даже не слышали.

— Петли — это зло, — вздохнул я, вспоминая, как в армии, во время рейда, наткнулись на задушенного в проволоке джейрана. Картина не для слабонервных. — Неужели местные власти не борются?

— А как бороться, если участковый сам с ними самогон гоняет? Так что — никто, кроме нас, — хмыкнул Вован, — Тут свои законы. Лес кормит, кто умеет брать. А эти… Они не со зла, от лени. Ружьё зарядить — порох нужен, дробь. А петлю из тросика свить — раз плюнуть. Поставил и забыл. Зверь сам попадётся.

Я кивнул, но на душе стало муторно. Хорошо, что я сюда егерем еду, а не просто так. Может, удастся этот бардак немного приструнить.

Пока шли обратно, солнце уже припекало по-настоящему. Роса на траве высохла, и воздух наполнился густым, пряным запахом разнотравья.

— Слышь, Вован, — вспомнил я, — а что за дуб такой у поворота к твоему дому? Старый совсем.

— А-а, — отмахнулся он, — Дуб как дуб. Говорят, при царе Горохе ещё рос. Местные бабки вокруг него хороводы водят на Троицу. Ленточки вешают, приметы всякие. Ты это… ты не смейся над ними. Они люди тёмные, но душевные.

— Да я и не смеюсь, — пробормотал я, ощутив внутри странный толчок. Будто мой «подселенец» снова подал голос, но слов не разобрать.

Вернулись во двор. Аннушка уже накрывала на веранде. Пахло свежими щами и жареной картошкой с грибами. У меня аж слюни потекли.

— Ох, молодцы! — всплеснула она руками, глядя на наши мокрые головы. — Прямо с реки? Простынете ведь! А ну за стол, горяченького хлебайте!

Ели молча. Только ложки стучали. Вован изредка поглядывал на меня, ухмыляясь в усы. Видел, что я налег на еду, как после месячного голодания.

А после обеда он выкатил из сарая старенький «Урал» с коляской.

— Держи, — кинул он мне ключи. — Поехали, покажу окрестности. Заодно до границы участка твоего будущего доберёмся. Километров двадцать отсюда, вверх по реке.

Это он правильно решил. Когда ты сам за рулём, то и дорогу запоминаешь лучше, чем пассажиром.

Я завёл. Мотор чихнул, пару раз кашлянул и зарокотал ровно, мощно. Вованская техника — святое. За ней он всегда пристально следил.

Покатили по просёлку. Пыль столбом, ветер в лицо, солнце в зените. Красота! Леса стояли стеной — сосны, ели, берёзовые перелески. Изредка мелькали деревеньки — пара-тройка домов, покосившиеся изгороди, и обязательная фигура старухи на завалинке.

— Тут скоро вырубки пойдут, — крикнул мне Вован, перекрывая рёв мотора, — Старые, ещё с семидесятых. Там молодняк уже поднялся, но местами дичь живёт хорошая. Лоси любят, зайцы. И малинник будь здоров какой! Сюда на малину даже из города приезжают, кто знает. А вот на тех сушинах, что посреди малинника торчат, по осени тетеревов можно из мелкашки щёлкать. Метров со ста. Но на ружейный выстрел не подпускают. Пуганые.

Я кивал, запоминая дорогу.

Вдруг в голове снова раздался голос. Усталый, но довольный.

— Хорошие места. Сильные. Я чувствую. Здесь моя сила восстанавливаться будет быстрее. Ты, главное, не вздумай никому про меня рассказывать. Особенно местным. Поверь, не поймут.

— Да кому я расскажу-то? — мысленно огрызнулся я на него. — Самому себе?

— Ну, мало ли. С перепою, — хмыкнул он. — Ты лучше слушай, что друг твой про браконьеров говорит. Это нам пригодится.

Я прислушался к Вовану, который как раз травил байку, как в прошлом году одного такого «петельщика» медведь задрал.

— Поделом, — резюмировал Вован, — Не фиг лесу пакостить. Лес он живого отношения требует. С уважением.

— Уважением, — эхом отозвался я, и мне показалось, что в груди у меня согласно кивнули.

— А куда мы едем? — задал я вопрос, хотя особой альтернативы не было.

Лесовозная дорога её попросту не предлагала. Только успевай рули, объезжая неимоверные ухабы и промоины.

— Гора Муравей. Там у меня косули живут, в приличном количестве, и медвежья семья. Покажу тебе, куда прикорм для косуль по зиме кинуть, и где для них и лосей у меня солонцы стоят. Сам понимаешь, абы кого туда возить не нужно. Только самых — самых.

— А я, стало быть, уже вхожу в «самых-самых»? — усмехнулся я, лихо объезжая корягу, торчащую прямо посреди колеи.

— А то! — хлопнул меня по плечу Вован. — Ты, главное, не подведи. Лес — он сразу видит, с добром человек пришёл или как. У меня ещё дед говорил: «Зверь дурака за версту чует, а жадного — за три».

Мотор надрывался, но тянул уверенно. Мотоцикл «Урал» хоть и старый, а машина серьёзная. Дорога пошла в гору. Лес изменился — сосны стали выше, стволы толще, а подлесок — гуще. Воздух сделался прохладнее и пахло уже не просто травой, а прелой листвой, грибами и ещё чем-то смолистым, терпким.

— Глухари тут есть, — кивнул Вован в сторону тёмной стены леса, — На току ходят. Если весной припрёшься пораньше, до рассвета, то такое услышишь — закачаешься. Они песню поют, а сами ничего не слышат. Тут главное — не чихнуть, не кашлянуть. Подкрадываться надо, как вор к казне.

Я представил эту картину: предрассветный туман, тишина, и посреди этой тишины — глухарь, сам себя заслушавшийся. Красота.

Вдруг голос в голове подал признаки жизни. Тихий, словно издалека.

— Спроси его про камень. Чувствую камень. Старый. Сильный.

— Вован, а что за камни тут есть? — переспросил я, чтобы уточнить. — Места вроде не скалистые.

— Камни? — переспросил Вован. — Есть один. Но туда мы не поедем. Не сегодня.

— Это почему?

Он помолчал, достал папиросу, прикурил от «прикуривателя» — самодельной спиральки, накалившейся докрасна.

— Место там нехорошее. Чёртов камень называется. Бабки говорят, что в языческие времена там капище было. И до сих пор, кто к тому камню ночевать остаётся — либо пропадает, либо невменяемым возвращается. Сам не проверял, и тебе не советую. У нас своих забот хватает.

Внутри меня согласно хмыкнули.

— Потом туда сходим, — прошептал голос. — Одни.

Я мысленно закатил глаза. Ну вот, начинается. Мало мне егерской работы, так теперь ещё и по языческим капищам придётся шастать с трёхсотлетним призраком друида-эльфа.

Выехали на поляну. Посреди неё стояла деревянная вышка, чуть покосившаяся, но на вид крепкая. Рядом — кормушка, сбитая из горбыля, доверху наполненная сеном.

— Приехали, — Вован спрыгнул на землю, разминая ноги. — Это мой особый участок. Теперь твой будет. Здесь солонец прямо под вышкой. Видишь, тропы?