Лучший травник СССР (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 5

Я присмотрелся. Действительно, от леса к поляне вели несколько едва заметных тропинок, примятых копытами. Кое-где на земле виднелись свежие «орешки» — косули тут были совсем недавно, как бы не утром.

— Смотри и запоминай, — Вован достал из коляски рюкзак, вытащил оттуда кусок каменной соли размером с два кирпича. — Солонцы обновлять надо раз в месяц, если звери активно ходят. Клади не абы как, а в специальные корытца, чтоб дождём не размыло. Я тут колоду приспособил. Пошли, покажу.

Потом мы поднялись на вышку. С высоты открывался вид на всю поляну и край леса. Красота неописуемая!

— Вечером сюда приходить лучше всего, — учил меня Вован, — Или рано утром. Днём зверь отдыхает. Сидишь тихо, не куришь, не кашляешь. Смотришь, считаешь, запоминаешь. Сколько голов, сколько молодняка, есть ли больные. Это твоя работа.

Я слушал и впитывал. А внутри меня тихо радовался подселенец.

— Хороший учитель у тебя, — заметил он. — Правильные вещи говорит. Жаль, что сам не чувствует, как лес дышит и что говорит.

— А ты чувствуешь? — мысленно спросил я.

— Я — да. И тебя научу, если захочешь.

Мы спустились с вышки, обошли солонцы. Вован показал, где лучше ставить фотоловушки, если начальство их пришлёт, и где обычно проходят звериные тропы к водопою.

— Запомни главное, — сказал он, когда мы уже собрались уезжать, — Егерь — не охотник. Ты не добытчик. Ты — хозяин. У тебя звери на довольствии. Ты их кормишь, лечишь, бережёшь от браконьеров. А уж если самому мясо понадобилось — так на то есть отстрел по лицензии, строго по правилам. И никак иначе. Понял? И запомни ещё одну истину: государственные егеря это тебе не те, что при ведомственных охотхозяйствах. Официально мы не занимаемся обслуживанием отдельных охотников и организацией любительской охоты.

— Понял, — безоговорочно принимая его условия, кивнул я в ответ.

Официально, конечно же нет… Не занимаются. Кто бы сомневался.

— Тогда поехали дальше. Тут недалеко ещё один солонец есть, и там же родник с самой вкусной водой на всём участке. Испытаешь свой «опохмелятор» на природе, — хохотнул Вован.

— Набери-ка здесь папоротника, и побольше, — ворчливо заметил голос у меня в голове, — И ромашек луговых. Вон их сколько!

Сделал, под не совсем понятный взгляд Сороки. Два пышных веника собрал и молча кинул в коляску.

Мы покатили дальше, вглубь леса, а я всё думал о том, как странно всё складывается. Армия, дембель, неожиданная спекуляция чеками, проломленная башка, трёхсотлетний друид в голове… И вот теперь я учусь быть егерем в глухих лесах, где пахнет смолой и свободой.

Может, оно и к лучшему?

— А папоротник-то тебе на что? — поинтересовался Вован, косясь на мои трофеи, брошенные в коляске. — Солить будешь? Так рано ещё. Его в мае собирают, пока ростки не развернулись.

— Да так, — отмахнулся я, — Настойку потом сделаю. От ревматизма.

Врать Сороке было неудобно, но правду про голос в голове я ему точно рассказать не мог. Он хоть и друг, но такая информация может и дружбу в разнос пустить. Примут за сумасшедшего — и всё, прощай, новая жизнь.

— От ревматизма, говоришь? — хмыкнул Вован. — Ну-ну. Ты лучше скажи, если приболеешь чем. У нас тут Аннушка на весь Тюш травница известная. Ей моя бабка все секреты передала.

— Обязательно, — пообещал я, а сам подумал: «Слышал, подселенец? Конкуренция у тебя».

— Смешной, — фыркнул тот в ответ. — Я за триста лет такие секреты выучил, которые здесь уже тысячу лет как забыли. Но бабку его уважаю. Чувствуется сила в роду.

Тут дорога пошла под уклон, и впереди засинела вода. Маленькое озерцо, окружённое ивами, с чистейшей, прозрачной водой. На берегу — следы копыт, и не только косуль. Вон и покрупнее след, с отпечатком когтей.

— Медведь ходит, — кивнул Вован на след. — Ты его не бойся. Он тут рыбу ловит, людей стороной обходит. Если, конечно, сам не полезешь к нему с глупостями. А наш солонец — вон там, за теми кустами.

Пока он показывал мне корытце, выдолбленное в старом пне, я под шумок набрал у озера каких-то трав, что велел подселенец. Тот прямо захлёбывался от восторга:

— Это же золототысячник! А это — иван-чай, но какой мощный! Здесь земля особая, пропитанная силой. Ты посмотри, какие у него листья! Мы из таких настои делали, чтобы раны заживлять за считанные дни!

— Помолчи, — мысленно шикнул я на него, — А то я собьюсь и не то нарву.

Вован, к счастью, увлёкся рассказом о том, как правильно соль раскладывать, чтобы звери не разбрасывали, и на мои «гербарии» внимания не обращал.

— В общем, запомни: солонец — это святое. Если звери привыкнут сюда ходить, а ты его запустишь — они могут уйти на другой участок. Или, хуже того, к людям потянутся за солью. А где люди — там и опасность. Начнут по огородам лазить, капусту жрать — бабки озвереют, начнут травить или собак спускать. Никому добра не будет.

— Понял, — кивнул я. — Раз в месяц, как часы.

— Ну, по погоде смотри. Если дожди сильные — может, и чаще. Соль-то вымывается.

Мы посидели на берегу, покурили бы наверное, но ни он, ни я не курим. Вован достал из рюкзака термос с чаем, налил мне в кружку. Чай был странный — терпкий, с привкусом дыма и ещё чего-то неуловимо знакомого.

— Что за травка? — спросил я, прихлёбывая.

— А это иван-чай с мятой и смородиновым листом. Аннушка мешает. Говорит, для сил и для ясности ума.

— Для ясности ума — это мне сейчас самое то, — усмехнулся я.

В голове раздался одобрительный гул:

— Хороший чай. Чистый. Без примесей городской магии. Ты пей, пей. Он тебе каналы прочистит, чтобы моё обучение легче шло.

— Какие ещё каналы? — мысленно напрягся я.

— Потом объясню. Пей давай.

Я допил чай, и правда почувствовал какой-то прилив бодрости. Даже усталость после долгой тряски по ухабам куда-то ушла.

— Ладно, поехали дальше, — поднялся Вован. — Тут недалеко ещё один солонец есть, и там же поляна, где мы с тобой осенью кабанов будем выслеживать. Но это если начальство разрешит регулировку численности. А то развелось их — проходу нет.

— Кабаны — это хорошо, — мечтательно протянул я. — Свежатинка.

— Свежатинка, — передразнил меня Вован. — Ты сначала научись их брать. Кабан — он хитрый, злой и быстрый. И если раненый — за ним охотиться будешь долго и мучительно. И не факт, что ты его завалишь, а не он тебя. Уважать надо любого зверя. Даже зайца. Тот же русак, если ты его из петли наклонишься доставать, задними лапами так может врезать, что свои кишки на земле увидишь, перед тем, как умрёшь.

Я кивнул, запоминая. А внутри меня довольно потирал руки подселенец:

— Хороший у тебя друг. Мудрый. Жаль, что без дара. Но даже без дара он чувствует лес правильно. Таких людей я уважаю.

Мы покатили дальше. Лес становился всё гуще, дорога — хуже. Местами приходилось буквально продираться через заросли.

— А вот и поляна, — кивнул Вован, когда мы выехали на открытое место.

Поляна и правда была впечатляющей. Не меньше футбольного поля, окружённая стеной леса, посредине — небольшой пригорок, весь изрытый.

— Кабаны тут землю роют, корешки ищут, — пояснил Вован. — Видишь, как перепахано? А осенью сюда жёлуди падают с дубов — они их обожают. Так что если хочешь на кабана поохотиться — лучше места не найти.

Я слез с мотоцикла, размял ноги. Подошёл к пригорку, рассматривая следы. В голове снова зашевелились:

— Под ноги смотри. Видишь, вон там, под тем кустом, что растёт?

Я присмотрелся. Под кустом виднелось какое-то растение с мелкими белыми цветочками, почти незаметное среди высокой травы.