Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 27

Я покосилась на разобранную кровать. Но, чтобы в нее упасть, надо было бы снять платье — дурацкое платье с застежкой на спине.

Кресло приняло меня как родное. Я закрыла глаза.

Отдохну немного. Чую, чтобы разобраться с бумагами экономки, мне тоже потребуются силы. Подумать об этом я успела, а потом все же провалилась в сон.

Я проснулась от запаха. Умопомрачительного аромата куриного бульона. Свежего укропа. И еще чего-то кисло-сладкого с тонкой ноткой корицы. Печеное яблоко, точно!

Несколько секунд я просто наслаждалась этими запахами и теплом. Потихоньку тело стало напоминать о себе. Дико ныли шея и поясница — а нечего было спать в кресле. Я попыталась пошевелиться и чуть не подпрыгнула, когда что-то сползло с груди. Выдохнула, разглядев. Шаль. Кто-то укутал меня шалью.

Свечи, разгоняющие серые сумерки за окном. Это сколько же я дрыхла!

И вообще, кто…

Ответ на этот вопрос нашелся тут же.

У стола, спиной ко мне, стоял Тихон. Он расставлял тарелки — бесшумно, с той выверенной точностью движений, которая отличает людей, привыкших обслуживать спящих и больных. В серебряных клошах отражались огоньки свечей.

Я шевельнулась, и кресло подо мной скрипнуло.

Тихон обернулся.

— Простите, барыня. Не хотел будить. — Он говорил негромко: похоже, действительно будить не хотел и давал мне возможность выплыть из дремы постепенно, не подпрыгивая от громового рявка. — Обнаружил, что за обедом вы не посылали, а потом сообразил, что посылать некому: девки ваши лежат.

— Который час? — Голос со сна вышел хриплый.

— Пятый вечера. Я осмелился зажечь свечи и растопить печь: в покоях выстыло.

Вот, значит, откуда шаль. И тепло. Пока я спала, повар взял на себя то, что обычно делают горничная и сиделка. Просто понял, что больше некому, — и сделал. Золото, а не человек. Когда не орет так, что стены трясутся.

Я села ровнее, подавив стон: оказывается, одеревенели не только шея с поясницей. В весь позвоночник будто кол вбили.

— Как дворня?

— Ворчат, как всегда. На притеснения и барский произвол.

Я хмыкнула: поворчать о притеснениях начальства — дело святое. Тихон, судя по едва заметной улыбке, был со мной согласен.

— Однако кисель пьют и морковный суп съели подчистую. Бульон тоже пошел. — Он помолчал. — Насколько могу слышать, полегче им к вечеру стало. Не всем, но большинству. Те, кому стало полегче, жалуются, что барыня морит их голодом.

Значит, все идет как надо. Вирусные кишечные инфекции — быстрые. Начинаются стремительно и проходят через пару дней. Правда, выделять вирус потом будут неделю — так что за эту пару дней мне придется ввести драконовские наказания за несоблюдение норм личной гигиены.

— А Федора?

— Моет.

Вот и славно. Я подняла клош. Бульон, золотистый, прозрачный. Гренки. Под другим клошем — мягкий омлет. Десерт из запеченного с медом яблока. Повар помнил про ограничения для выздоравливающей.

— Спасибо, Тихон Савельевич.

Он поклонился — коротко, по-деловому — и вышел. Дверь за ним закрылась без звука.

Я взяла ложку. Бульон оказался прекрасен.

Но, как бы ни хотелось мне и дальше предаваться лени и чревоугодию, следовало заняться чем-нибудь полезным. Например, амбарными книгами экономки, которые лежали немым укором на дальнем краю стола.

Вздохнув, я отставила подальше посуду и притянула к себе стопку бумаг. Начнем с описей запасов, пожалуй.

Почерк у Серафимы Карповны был на удивление разборчивым и четким. Хоть что-то в этом доме разборчивое и четкое. Итак, что мы имеем. «Мука ржаная — три пуда. Крупа гречишная — полтора пуда. Водка столовая — ведро».

Похоже, после сегодняшнего дня запасы водки здорово поуменьшатся.

Дверь в спальню распахнулась. Заметались огоньки свечей, одна даже погасла.

Андрей Кириллович, собственной персоной. В вицмундире, застегнутом на все пуговицы. Значит, прямо со службы понесся к жене — и, судя по выражению лица, явно не для того, чтобы поинтересоваться ее здоровьем.

Впрочем, зря я на него наговариваю. Примчался именно что поинтересоваться здоровьем. Психическим. Даже не поужинав — это было заметно по уставшему лицу, резким движениям, какие бывают, когда мозг отчетливо намекает хозяину, что пора бы восполнить запасы глюкозы в организме, пока есть энергия и силы догонять еду.

Кто-то расстарался с докладом. Судя по всему, и красок не пожалел.

Андрей подошел к столу. Уперся обеими руками в столешницу, нависая надо мной. Свечи снова задрожали, грозя погаснуть. Ему было плевать. Мне — в данный момент тоже, потому что мало приятного, когда над тобой нависает здоровенный, уставший, голодный и злой мужик. Даже когда ты здорова и полна сил. А когда сил нет даже отодвинуть кресло, чтобы встать, уравнивая позиции по вертикали, — вообще абзац.

Я задрала голову, глядя мужу в глаза. Шея, до сих пор не пришедшая в себя после сна в кресле, возмутилась. Но деваться было некуда.

— Ты занялась хозяйством, — демонстративно спокойно произнес Андрей. Только мне сразу вспомнился глаз бури. Там тоже спокойно. Но недолго.

— Поправь меня, если я что-то перепутаю.

Он выпрямился, сложил руки на груди.

— Начала с того, что оскорбила экономку, заставив ее выполнять работу горничной.

— Да, — сказала я.

Его глаза чуть расширились — похоже, Андрей ждал объяснений или оправданий. Однако я не собиралась ни объяснять, ни оправдываться.

— Закрыла людскую кухню, — продолжил он, когда пауза затянулась чуть дольше, чем следует.

— Да. На генеральную дезинфекцию.

Андрей моргнул. Однако понял, что снова не дождется объяснений, — а может, праведный гнев пылал внутри, не давая отвлечься на выяснения всяких мелочей вроде значения слова «дезинфекция».

— Заперла дворню на черной половине, оставив дом без рабочих рук.

— Изолировала больных, — уточнила я.

Он отмахнулся с видом «не цепляйся к мелочам».

— Заставила моего повара варить для дворни овощную похлебку.

— Морковный суп, — снова не удержалась я от уточнения. Профессиональная деформация, не иначе. Привычка к точным формулировкам.

Он зачем-то поднес руку к лицу, понюхал свои пальцы.

— И велела залить мою комнату водкой.

— Не комнату и не залить, а протереть то, что нельзя промыть щелоком.

И все же я объясняю. И оправдываюсь. Зачем? Ему не уточнения нужны. Ему нужно услышать «виновата, больше не повторится, ваш-высокблагродие». А я этого не скажу. Потому что повторится, еще как повторится.

— Разница существенная. — Он снова понюхал свои пальцы. — Третьего дня ты обливала коньяком живот. Сегодня — мебель водкой.

Он брезгливо вытер пальцы о полу вицмундира. Сжал их, кажется, пытаясь справиться с собой. И все же взорвался.

— Что дальше? Завтра прикажешь облить водкой карету? Вымыть ею конюшню? Или искупать лошадей в шампанском?

Мне бы промолчать. Опустить взгляд и позволить ему доиграть сцену так, как он сам ее видит. Муж отчитывает обезумевшую жену, жена кротко выслушивает, потом она кается, он великодушно прощает. Занавес, публика рукоплещет.

Только не привыкла я молчать.

— Предлагаю для начала облить кота пивом. Если результат коту понравится, можно перейти к лошадям.

Где-то в небесной канцелярии ангел-хранитель Анны Викторовны Дубровской разбил себе лоб, залепив в него с размаха ладонью.

Андрей перевел взгляд с моего лица на тарелку со следами бульона — и я почти услышала его мысли: устал на службе как собака, голодный как волк, а она тут надо мной издевается, макака.

— Тебе весело, — констатировал он.

Конечно, весело, когда такой зоопарк кругом. Что еще делать, как не веселиться, если болит голова, ломит тело и слабость дикая, а тут еще супруг со своими претензиями. Не плакать же? Плакать при этом типе я не буду даже под дулом пистолета.

— Полдома лежит пластом, — продолжил он, и голос стал тише. Плохой знак. У Андрея — как у хорошего трансформатора: чем ниже напряжение на выходе, тем выше на входе. — Кухня закрыта. Дворня заперта. Повар варит похлебку. Дом воняет кабаком. А ты вместо того, чтобы объяснить свое поведение, — ерничаешь?