Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 28

Я пожала плечами.

— А что мне остается? Ты в самом деле собирался меня выслушать и попытаться понять?

— На службе весь день разгребал жалобы. Прихожу со службы, желая покоя, а по твоей милости снова вынужден разбираться с жалобами! В собственном доме!

Нельзя сказать, что я его не понимала. Устал. Голоден. На службе накрутили. Пришел домой — а дома вместо тишины и ужина его встречает запах водки и возмущение прислуги.

Ушел утром — все было как надо. Вернулся вечером — все вверх дном. И виновата жена, которая три дня назад еще умирала, а сегодня командует его людьми.

— Покоя, — негромко повторила я. — У тебя вся дворня лежит с кишечной заразой. Какой покой?

— Ты научилась ставить диагнозы?

Вообще-то я научилась этому бог знает сколько лет назад. У меня даже есть куча бумаг, подтверждающих… точнее, были.

— Андрей, бога ради! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: если вся девичья и половина людской лежит с одинаковыми симпт… проявлениями — это явно какая-то зараза. Не предполагать же, что некто подсыпал мышьяк в котел на черной кухне?

Тем более что отравление мышьяком проявляется не так.

— С тобой я уже ничему не удивлюсь. После того, как ты показала свое настоящее лицо.

Настоящее? А ты свое настоящее лицо жене показывал?

— Андрей, ты инженер, — констатировала я очевидное. — Когда ты строишь редут, ты не расписываешь его под хохлому и не вешаешь кружевные занавесочки на бойницы. Потому что задача — функциональность, а не красота. Так?

Он не ответил. Ждал, не понимая, к чему я веду.

— Так зачем ты выбирал себе жену по экстерьеру? Тебе нужен был редут, а ты купил садовую беседку — и потом два года злился, что она не может выдержать артиллерийский обстрел.

В его лице что-то дрогнуло — и снова закаменело. Наверное, не стоило мне это говорить: он и сам наверняка не раз пожалел о своем выборе.

Только Анне вообще выбора не дали, поэтому я не остановилась.

— Если тебе нужна была соратница, способная подносить снаряды, искал бы среди умудренных жизнью вдов. Они, как правило, практичнее.

Андрей молчал. Достаточно долго, чтобы я начала прикидывать — свернет он мне шею прямо сейчас или тихонько притравит, воспользовавшись тем, что в доме инфекция. Идеальный способ стать почтенным вдовцом, раз уж супруга передумала помирать от родов.

— Редут строят на войне, Анна, — медленно произнес он. — А я искал жену для мирной и спокойной жизни. И что получил?

— Мирная жизнь не существует без хозяйства. А хозяйство требует ума. Или ты полагал, что счета сами себя ведут?

Он моргнул. Я не дала ему опомниться.

— Ты разговаривал со мной о делах? Или хотя бы об Адаме Смите? Что-то я такого не помню. Ты говорил, как восхищен моей красотой и обхождением. Выходит, ты искал жену, задача которой — украшать собой гостиную, и, согласись, с этой задачей я справлялась прекрасно. Ты получил ровно то, что хотел, и остался недоволен.

— Я получил жену, которая украшает гостиную, — повторил он. — И два года жил с этим без особых иллюзий. Пока не обнаружил, что два года мне врали.

— И, обнаружив это, ты потребовал, чтобы я занялась хозяйством. Учетными книгами. Подготовкой к балу. Я занялась хозяйством. Ты снова недоволен. Воля твоя, Андрей, но как губернатор ты не можешь не знать — от противоречивых указаний начальства подчиненные дуреют. Я готова быть послушной женой…

Господи, кого я обманываю? Послушная жена из меня, как из крокодила — балерина!

— … но ты все же определись, чего именно от меня хочешь.

— Определиться? Кажется, я высказался достаточно определенно. — Он начал загибать пальцы. — Хозяйство. Счета. Бал. Однако пока что я вижу не хозяйство, а только разрушения.

Наверное, мне стоило бы огрызнуться. Сказать, что без моего вмешательства завтра утром он не смог бы вылезти из ретирады, какой уж тут покой!

Но усталость вдруг навалилась на плечи. Вроде бы и спала совсем недавно, а голова снова чугунная, и шея затекла смотреть на него снизу вверх. Хуже того — я устала спорить. Целый день я кому-то что-то доказывала, а сейчас просто устала.

Я тоже хочу покоя.

Я опустила голову и потерла затекшую шею.

— Хорошо. Я все сделала не так. Скажи, что ты сделал бы на моем месте. Начиная с самого утра, когда обнаружил, что горничную рвет.

Я не смотрела на него, но просто-таки кожей ощутила, как он вздрогнул: дама моего положения не должна была выражаться так прямо и грубо. Но мне было плевать.

— Матрена лежит пластом. Как и половина дворни. Что мне было делать? Послать за Григорием Ивановичем? Написать тебе письмо и залить его слезами? Или все же начать исправлять ситуацию? Проявить хоть какой-то здравый смысл и вспомнить, как ты рассказывал о кишечной заразе…

— Я не мог рассказывать тебе таких вещей. Есть темы, о которых с дамами не говорят.

— Это сейчас имеет значение? Или важно, что утром из всей дворни на ногах были только экономка, твой Степан, Тихон со своими мальчишками, конюх с кучером, Федора и две запертые в чулане за провинность девчонки? Ты бы предпочел, чтобы, пока я ждала тебя со службы, слегли и они? Тебя бы порадовало, если бы я весь день ходила по дому в дезабилье, только чтобы, не ровен час, не оскорбить экономку? Или чтобы на черной кухне остался свинарник?

— Что значит «свинарник»? — вскинулся он.

— Спроси у Тихона. Ему ты поверишь. А я устала. Если ты сказал мне все, что хотел, — я тебя услышала.

Он открыл рот — и осекся. Перестал прожигать меня глазами и начал смотреть.

Уставился на мои руки. Я спрятала их под столешницу, но поздно — он уже заметил, как дрожат пальцы. Посмотрел на лицо. Задержался взглядом.

Я знала, что он там видит. Испарину на лбу. Впавшие щеки — за несколько дней после сепсиса жир не нарастет, сколько бульона ни влей. Круги под глазами.

Так не играют. Можно изобразить слезы, обморок, истерику — прежняя Анна умела это виртуозно. Но испарину, тремор пальцев и запавшие глазницы не подделаешь. Это он как бывший военный знал точно. Насмотрелся.

Он помолчал.

— Значит, ты все же решила заниматься домом.

— Решила. Это и мой дом, в конце концов.

Снова повисла пауза. Андрей взял со стола амбарную книгу. Пролистал.

— Начала с ревизии?

— С чего-то же надо начинать наводить порядок, — пожала плечами я. — Раз уж мне от этого не отвертеться.

Он положил книгу. Аккуратно, ровно туда, откуда взял. Постоял еще секунду, глядя на стопку бумаг. Потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась тихо.

Ну и что мы имеем в итоге? Книги он у меня не отобрал и командовать дворней не запретил. Это, наверное, неплохо. Но и что я сделала все правильно, не сказал. Я фыркнула. Дождешься от него таких слов — скорее Федора добровольно делать уборку начнет. Да и я не пятнадцатилетка, чтобы ждать одобрения от постороннего мужика.

Просто слишком бурный денек нервишки расстроил. Начался поносом, а закончился семейным скандалом. Если каждый следующий будет такой же, как этот, к Масленице я не только смогу бал организовать, но и буду способна управлять государством. Небольшим.

Хотя нет. День не закончился. Остались амбарные книги экономки.

И еще кто-то должен содрать с меня это платье. Не мужа же звать, в самом деле? Но это потом.

Я потянулась к амбарной книге. Продолжаем. Ведро столовой водки…

Я перевернула страницу. Вынула засушенную веточку лаванды. Экономка перекладывала ими учетные книги, чтобы не пахли бумажной пылью, а заодно — чтобы насекомые не заводились. Анна для этого держала в шкатулке с бумагой для писем саше с вербеной.

По-хорошему, надо бы начинать со снятия остатков, а уж потом сверять их с записями. Но инвентаризация — дело утомительное. Сама я ворочать мешки, раскрывать сундуки и перекладывать вещи долго не выдержу. Приказать кому-нибудь — так весь дом лежит. Поэтому пока придется разгребать бумаги.