Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 16

Что нужно делать? Развивать дальше индустрию вовсю, а сельское хозяйство — в меру наших средств, считаясь с теми средствами и финансовыми возможностями, которые у нас имеются»[54].

Здесь в первой части речи Сталин ни на йоту не отступил от своей прежней позиции, высказанной ещё 9 июня 1925 года во время беседы со студентами Свердловского университета. Тогда ему задали вопрос:

«Сумеем ли мы действительно без иностранной помощи (т. е. до победы мировой революции. — Ю.Ж.) произвести переоборудование и значительное расширение основного капитала (заводов и фабрик. — Ю.Ж.) крупной промышленности?»

Ответ последовал однозначный. «Возможно ли, — переспросил Сталин, — развитие крупной советской промышленности в условиях капиталистического окружения без кредитов извне? Да! — коротко ответил, но добавил: — Дело это будет сопряжено с большими трудностями, придётся при этом пережить тяжёлые испытания, но индустриализацию нашей страны без кредитов извне мы всё же можем провести несмотря на все затруднения»[55].

То же самое сказал Сталин на XIV партсъезде. Сначала, делая политический отчёт ЦК, лапидарно сформулировал одну из задач партии на ближайший год: «В области развития народного хозяйства в целом мы должны вести работу… по линии превращения нашей страны из аграрной в индустриальную… по линии обеспечения в народном хозяйстве Советского Союза необходимой самостоятельности в обстановке капиталистического окружения».

Затем, выступая с заключительным словом, повторил эту мысль, но более развёрнуто: «Если мы застрянем на той ступени развития, на которой нам приходится ввозить оборудование и машины, а не производить их собственными силами, то мы не можем быть гарантированы от превращения нашей страны в придаток капиталистической системы. Именно поэтому мы должны держать курс на развитие у нас производства средств производства»[56]. Иными словами, держать курс на индустриализацию.

Отсюда и резолюция по докладу, принятая XIV партсъездом и, в частности, гласившая: «Обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения его в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования»[57].

Конечно же, в таком чисто политическом решении, принятом 31 декабря 1925 года, отсутствовали чётко обозначенные этапы продвижения этим курсом, сроки и самое важное — источники финансирования. Поэтому следовало надеяться, что ПБ на заседании 25 февраля и определит хотя бы сроки начала индустриализации. Однако Сталин, завершая выступление, неожиданно отступил от собственных позиций. Сделал шаг назад, кончая свою речь так:

«Итог (им высказанного. — Ю.Ж.) состоит в том, чтобы утвердить предложение комиссии, ибо предложение комиссии есть минимум того, что требуется теперь. И если мы их примем, мы наверняка выйдем из затруднений. Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений. Если пойдём твёрдо и настойчиво, мы из затруднений выйдем. Если нет, то мы не выберемся»[58].

Несмотря на более чем компетентные возражения Брюханова, Дзержинского, Каменева, столь же двойственное, как и Сталина, выступление Троцкого, ни одна цифра предложения комиссии ПБ так и не была изменена.

Сохранили доходную часть бюджета — 4 млрд ассигнования на капитальное строительство, включая жилищное, — 746,8 млн прирост оборотного капитала промышленности — 650 млн рублей, и самое важное — оставили в неприкосновенности пункт предложения комиссии, гласивший: «В 1925-26 году никакое строительство новых фабрик и заводов как общесоюзного, так и республиканского и местного значения, в чьём бы ведении таковые ни находились, независимо от стоимости сооружения и оборудования, не может происходить без предварительного разрешения Совета труда и обороны — в отношении союзной промышленности…»[59]

Таким и стало постановление, принятое ПБ, отдавшее дело индустриализации в руки Рыкова — её противника, получившего возможность с полным правом, ссылаясь на якобы отсутствие необходимых бюджетных средств, отклонять предложения о строительстве столь нужных стране предприятий.

Что же случилось 25 февраля? Почему высшее руководстве СССР всё же не воспользовалось представившимся шансом приступить к модернизации промышленности? Нет, не к чему-либо совершенно новому, неожиданному. К тому, к чему вроде бы призывала резолюция XIV партсъезда, о чём неоднократно говорил Сталин как о самой насущной задаче партии: обеспечить, пусть ещё и не завтра, ликвидацию диспропорции, гарантировать тем и скорейший выход из экономического кризиса, и его возможное повторение в будущем.

Судя по всему, к принятию такого постановления членов и кандидатов в члены ПБ подтолкнуло понимание простой истины. За оставшиеся семь месяцев хозяйственного года изменить что-либо невозможно, зато легко можно усугубить весьма тяжёлую ситуацию. Возможно, именно к такому решению подтолкнула статистика, показавшая отсутствие резкого ухудшения экономики за декабрь — февраль, то есть за тот период, когда и обозначился тот самый «осенний кризис», который всё чаще стали называть всего лишь «затруднениями».

Не после ли таких сводок последовали и стоическое спокойствие Рыкова в ходе заседания ПБ, и уверение Сталина: «Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений», — и необычный конформизм Троцкого, согласившегося поддержать предложения комиссии лишь потому, что они выражали минимум миниморум возможного?..

Но есть и ещё один вариант объяснения происшедшего, отнюдь не исключающий первого: критическая ситуация, сложившаяся в Коминтерне. Та, на исправление которой направили Бухарина, явно посчитав сил одного Зиновьева недостаточными.

…За два года, прошедших после провала попытки начать революцию в Германии, а заодно и в Польше, Болгарии, в ИККИ не прекращали поиска виновных. Сначала ими сделали руководителей германской компартии (КПГ) тех дней Генриха Брандлера и Августа Тальгеймера, объявленных выразителями правого уклона, затем — сменивших их Рут Фишер и Аркадия Маслова, чья внутрипартийная политика также не привела к победе пролетариата, почему и их назвали уклонистами, только на этот раз левыми.

Но если Брандлер и Тальгеймер смирились со своей судьбой и переехали на работу в Советский Союз, то Фишер и Маслов, их сторонники в КПГ, а также один из создателей и руководителей компартии Италии Амадео Бордига перешли в контрнаступление: активно занялись выяснением положения в ВКП. Дискуссию, происходившую на XIV съезде РКП, порождённую расхождением взглядов по экономическим вопросам, они объявили чисто политической, вызванной проявлением оппортунизма в компартии СССР. Пришли же они к такому выводу не когда-либо, а в ходе 6-го расширенного пленума ИККИ, открывшегося 17 февраля 1926 года и продолжавшегося четыре недели. Именно в те дни, когда ПБ и обсуждало проект постановления о хозяйственном положении страны.

Самое серьёзное обвинение в адрес Москвы высказал Бордига.

Не просто поставил под сомнение её право возглавлять международное коммунистическое движение, а категорически отверг его.

«Не подлежит сомнению, — обосновывал он свой взгляд, — что исторический путь, пройденный русской партией, не может быть по всем своим особенностям тождественен с путями других партий… Весь ход исторического развития в России не способствовал созданию опыта в борьбе с капиталистическим, либеральным, современного типа государством… Интернационал должен выработать более широкое понимание, он должен добиваться решения стратегических проблем, лежащих вне пределов русской революции».