Сдавайся снова, Александрова! (СИ) - Коваль Лина - Страница 31

- Вот, - выбегаю на крыльцо в одном халате.

- Простынешь, Оль… Это что?

- Вещи собрала вам.

- Вещи? Нам? - смотрит на меня удивленно. - И мне? - спрашивает так, будто отвык что кто-то может что-то там ему собрать.

- Подожди… Илья! Еще зарядник для телефона, удлинитель и тройник.

- Зарядник я взял. А остальное зачем?

- Потом спасибо скажешь, - успеваю забросить в пакет. - Ну все… Пока. - смотрю им вслед и едва сдерживаю слезы. В груди что-то обрывается, сердце неспокойно.

Провожаю карету скорой помощи и звоню Полине с Артемом. Они готовятся к последнему турниру, но не сообщить о Леше не могу. Ответственность большая.

Следующие дни проносятся в заботах о доме, детях и о собаках. Та, что светлая, скоро родит. Будет нам еще одна забота. Но ничего. Справимся.

Периодически связываемся с Ильей. Лешенька держится молодцом. Вытерпел и сбор анализов, и пять уколов, и ворчание деда. Это опять же - со слов Александрова.

Когда я в очередной вечер, вымотанная заботами и уставшая, валюсь в темноте на диван в гостиной и жму на пульт, переключая режимы огоньков на елке, звонит Александров.

- Привет, Лель…

- Привет.

- Ну вы как там?

- Живы.

- Хрен этот ушастый за Соломоном не объявлялся?

- Наташа сказала, к ней приходил. Узнал, что исчезновение сына - дело твоих рук, и ушел. Наверное, обиду затаил, Илья. Я теперь переживаю.

- Нормально все будет. Второй-то пострел как?

- Лев? У него все получше. Температуры нет, новых высыпаний не вижу. Хорошо, что Соломон уже переболел этой гадостью…

Я замолкаю и смотрю на мигающую елку.

Вроде как все обсудили. Наверное, пора прощаться.

- Поговори со мной, Оля! - просит Илья, будто услышав мои мысли. - Я скоро на стену полезу в этой одиночке.

Я улыбаюсь, потому что представляю Александрова не «в одиночке», как он говорит, а с шестью мамочками в общей палате. Это бывает очень «весело».

- У тебя хотя бы телефон есть. Двадцать лет назад, когда я лежала в больнице с Артемом, мобильной связи еще не было.

- Вообще, не представляю, чем здесь можно заниматься.

- Я положила тебе книгу…

- Спасибо… «Розалинда - королева мафии»…

- О, Боже…

- И ладно бы там про мафию было…

- Молчи, Александров.

- Это порнуха, Лель. Я здесь такому научился…

- Илья! - я хихикаю в подушку, а потом замолкаю.

- Надо будет тебе продемонстрировать.

- Боже…

В груди странное ощущение от разговора.

Вспоминаю молодость.

Тот короткий промежуток, когда детей еще не было, а мы уже были.

Илья тогда учился в академии МЧС, часто уезжал в Москву, а вечерами напролет мы вот так болтали по стационарному телефону. Обо всем на свете болтали. И хихикала я также, и краснела оттого, что Александров пошляк страшный, и какое-то чувство восторга внутри было - потому как кроме меня ему никто не нужен был.

- Я тут вспоминал разное… - голос Ильи становится серьезным. - Как Артем руку сломал. Помнишь?

- Помню, конечно… В саду у моей мамы в яму для хранения овощей грохнулся. Ему тогда сколько? Лет шесть-семь было?

- Семь. Ты как раз беременна была, поэтому в больницу с ним я поехал. Артем рентгена сильно боялся, врач его все успокаивала. Штуки разные показывала, чтобы хотя бы один снимок сделать. Я ему говорю: «Давай у меня на руках?». И мне такой фартук дали, свинцовый. А Темка спросил: «Это еще зачем, пап?».

- И ты ответил ему: «Чтоб кровью не забрызгало». И мы еще два дня не могли сделать этот чертов рентген ни в одной больниц города.

- Да. Я тогда облажался…

- Но было смешно, - улыбаюсь в темноту.

- И смех и грех - это точно.

И вновь неловкая тишина, после которой я собираюсь потихоньку прощаться, но Александров просит:

- Расскажи мне что-нибудь, Лель…

- Например?

- Что я о тебе теперь не знаю?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я задумываюсь и упрямо качаю головой.

- Так сразу и не расскажешь. Десять лет, Илья.

- У нас еще семь уколов. Времени: вагон и маленькая тележка. Кстати, в чем ты сейчас?

- Я? - опускаю взгляд на футболку с уродливым пятном от зеленки и растянутые штаны Артема. - В полотенце. - вру безжалостно. - Недавно из душа вышла…

- Вау. А фото? Фото будет?

- Не наглей…

- Эх… нет в жизни счастья. Хорошо, что хотя бы конфеты есть. Мои любимые. И, кстати, спасибо, что щи сегодня передала. Вкусные очень…

- Это Алены твоей… - говорю небрежно.

- Вот я дурак. Видимо, на пятый день они еще вкуснее становятся.

- Умеют же люди.

- Не говори. Золотые руки они такие.…

- Александров! - злюсь.

Потому что ревную.

Надо хотя бы себе признаться.

- Думаешь, я идиот? И твои щи от чужих отличить не могу? Сложно признаться, что сделала что-то для меня?

- Спокойной ночи, Илья! - говорю убийственно спокойным тоном.

- Спокойной ночи, Оля! - он отвечает в голос.

Звонок обрывается с двух сторон.

Долго лежу в темноте.

С елкой, которая ничего не подозревает.

А потом, прихватив мобильный, тащусь в ванную комнату, снимаю одежду и завязываю на груди полотенце. Для достоверности ситуации, еще на голове тюрбан заматываю.

- Сумасшедшая! - щелкаю себя в зеркало.

«Охуенная» - односложно реагирует Александров на лучший из имеющихся снимок, но больше не перезванивает.

Я вздыхаю, выключаю в доме свет и со спокойной душой ложусь спать.

У нас еще семь уколов.

Успеем. Помиримся…

Холодно - пиздец.

Зацепив рабочую фуфайку, пропахшую гарью, со стула, расфокусировано осматриваю оперативный штаб, одним из замов начальника, которого вот уже три дня являюсь, и замечаю развалившегося на стуле Сан Саныча. Смешно, но работая под его началом больше двадцати лет, всегда поражаюсь, что лицо у него, как прожиточный минимум. Серьезное и унылое. Ровно такое, чтоб было понятно, что он не помер. Ни копейкой радостнее, ни на рубль симпатичнее.

- До вечера, - говорю, пряча телефон в карман.

- Иди-иди, Илья Владимирович, - отвечает нахмуренно и чешет затылок. - И отсыпайся. Три дня без сна, как тревогу объявили… Сегодня оформлю на дежурство кого-нибудь из наших.

- Спасибо, но я не жалуюсь.

Возгорание в доме престарелых началось сразу после завтрака, поэтому обошлось без человеческих жертв. Быстро всех эвакуировали, а потом почти сутки тушили. Дело имеет такой общественный резонанс, что на место вызвали все управление. Включая меня.

- Отсыпайся говорю, Илья. Основную работу по последствиям пожара сделали, стариков всех на время распределили по больницам, ребята наши теперь со зданием работают. Ты - отдыхай.

Отдыхай?

Лицо морщится само по себе.

Вспоминаю нашу с Олей «святую троицу» внуков и пару собак, одной из которых рожать на днях. На работе как-то поспокойнее было.

- После новогодних праздников уже выходи. В Управление. - совсем расщедрился на мою голову Сан Саныч.

- Ну спасибо, - говорю понуро и бреду на улицу.

Там уже сутки густыми хлопьями валит снег. Пока иду к сугробу, по очертаниям напоминающем мой «Туарег», замечаю знакомый красный «Тигуан».

Сердце екает.

За последнюю неделю мы мало общались с Олей.

Пока с Лешкой в больничке чалился - грешили переписками, как по молодости: со смехуечками, душевными откровениями и пошлостями. Потом объявили городскую ЧээС и на последний укол пришлось подмениться мамой Полины.

Было уже не до смехуечков и откровений.

А их очень хотелось.

И пошлостей тоже. Этих даже больше.

- Илья, - кричит Оля из машины и, высунувшись, машет.

Я меняю направление и иду к ней, стараясь не бежать.

- Садись, - командует она.

- Начальников развелось, - ворчу, а сам радостный, подняв воротник куртки, гребу по снегу в сторону пассажирского сидения.