Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 30

Я осторожно провожу пальцем по её тонким, мягким волосам, стараясь не разбудить. Аккуратно укладываю выбившуюся прядь, которая упала ей на лоб. Она не просыпается, но, будто чувствуя, что кто-то рядом, чуть вздыхает и шевелится. Это движение вдруг трогает меня до глубины души.

Я наклоняюсь, укрываю её одеялом, которое взяла с кровати своей дочки. Оно чуть больше, чем нужно, но мне почему-то хочется, чтобы ей было теплее. Чтобы она почувствовала, что здесь она в безопасности, что её любят, даже если она пока этого не понимает.

Я стою рядом с её кроваткой ещё несколько минут, слушая её дыхание. И в этой хрупкой, почти нереальной тишине мне впервые за долгое время кажется, что, может быть, всё действительно станет лучше. Может быть, я смогу.

— Ты заслуживаешь большего, малышка, — тихо говорю я, не отводя взгляда от её крошечного личика. Её лицо такое спокойное, милое, будто принадлежит кукле, но в то же время на нём уже читается что-то своё, настоящее. Маленький носик, пухлые щёчки, слегка приоткрытый ротик — всё это трогает меня до глубины души. Она кажется такой хрупкой…

Я вздыхаю, чувствуя, как где-то внутри копится горечь. Видимо, Света просто не способна быть матерью. По крайней мере, той, которая готова жертвовать собой ради ребёнка, отдавать своё время, силы, любовь. Она всегда была больше увлечена собой, чем кем-либо ещё. Её мир крутится вокруг собственных интересов. Роман и Саша для неё — не семья, а скорее билет в хорошую жизнь. Средство, а не цель.

Меня захлёстывает волна материнской нежности, такая сильная и вдруг неожиданная, что на мгновение становится легче. Я смотрю на Сашу и понимаю: она не виновата. Не виновата в том, что я не смогла сохранить свою семью. Не виновата в том, что мы поверили на слово и ошиблись. Она — всего лишь невинный ребёнок, которому так нужны любовь и забота.

Мой взгляд снова возвращается к её лицу. Её крошечные веки дрожат во сне, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. В груди разливается что-то тёплое, нежное, почти обжигающее. Это чувство — как тихое обещание себе быть рядом, несмотря ни на что. Я аккуратно поправляю её кофточку, чтобы ей было удобнее, и провожу пальцем по мягкому, бархатному личику. Затем осторожно касаюсь её крошечной ладошки, такой крохотной, что она почти теряется в моей руке. Так я себя чувствую рядом с дочкой. И мне так странно ощущать тепло и к ней…

И в этот момент я понимаю: несмотря на всё, что произошло, я хочу быть рядом и с ней тоже. Хочу, чтобы ей было хорошо, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Чтобы она знала, что есть кто-то, кто её любит и заботится о ней.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, часы показывают за полночь. Но сон так и не приходит. Лежа в постели, я ворочаюсь, укрываясь то одеялом, то откидывая его. Мысли сменяют друг друга, как кадры старого фильма. То я думаю о Роме, о его словах, о том, как он смотрел на меня сегодня. То снова возвращаюсь к Саше.

В голове одна и та же мысль: что же делать дальше? В сердце бьётся надежда, слабая мысль о прощении. Но вместе с ней живёт боль. И страх. Смогу ли я снова ему доверять? Смогу ли я дать нам второй шанс? И самое главное: уйдёт ли эта боль, которая уже так долго живёт внутри меня?

Я смотрю на потолок, слушаю тишину в доме. Она кажется густой, вязкой, как будто проникает в меня. Время тянется бесконечно. Лишь к рассвету, когда за окном начинает пробиваться слабый свет, мои мысли наконец начинают угасать. Я засыпаю, чувствуя странное, почти необъяснимое спокойствие.

Такое спокойствие, которое я по идее не должна сейчас чувствовать. И всё же оно есть. Словно кто-то выключил тумблер страха и паники, дал мне передышку. Это чувство лёгкости, пусть и короткой, становится моим первым шагом к чему-то новому.

Надеюсь, я смогу найти причины дать ему шанс. Потому что с каждым днём я этого хочу всё больше и больше.

Рома

Возвращаюсь домой, ощущая тяжесть в плечах, будто на них навалили весь груз прошедших дней. Усталость пульсирует в висках, гудит в голове, как надоедливое эхо. Кажется, я не ходил, а тащил себя по улицам, и теперь эта тяжесть, эта измотанность словно въелась в мои кости. Я щёлкаю замком, захожу в квартиру, и на меня тут же обрушивается гнетущая тишина.

Она давит, заполняет всё вокруг липким, вязким ощущением пустоты. В прихожей горит только дежурный свет — тусклый, жёлтый, как будто кто-то специально оставил его, чтобы не дать этому дому полностью погрузиться во тьму. Я разуваюсь и, не включая больше света, замечаю слабое свечение, льющееся из гостиной.

Мягкий, почти приглушённый свет наполняет комнату, но вместо уюта он вызывает странную тревогу. Я инстинктивно задерживаю шаг, замерев на пороге. Словно воздух вокруг слишком плотный, слишком тяжёлый, словно что-то висит в нём, напряжённое, готовое разорваться в любу. секунду. Как перед грозой, когда всё вокруг замирает, а потом небо разрывает первый раскат грома.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в комнату.

Света стоит у окна. Её силуэт вырисовывается на фоне ночной темноты, окно кажется чёрным зеркалом, в котором отражаются её напряжённые плечи. Она стоит неподвижно, но её пальцы выдают её состояние. Они непрерывно барабанят по подоконнику, словно пытаются избавиться от накопившегося внутри напряжения. Её взгляд упрямо устремлён в темноту за стеклом, но я чувствую, что она ждёт.

Чего? Или кого? Меня?

Я замечаю, как её плечи едва заметно вздрагивают, когда я делаю шаг вглубь комнаты.

— Нам нужно поговорить, — говорю я сухо, и мой голос звучит неожиданно громко в этой вязкой тишине. Каждое слово отдаётся гулким эхом в моих ушах.

Света медленно поворачивается ко мне. Настороженно, как у загнанного зверя, который не знает, нападут на него или оставят в покое. Её лицо хмуро, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд пристальный, почти колючий. Она словно знала, что этот разговор неизбежен, и всё это время готовилась к нему.

— Поговорить? — её голос звучит резко, напряжённо, как натянутая струна. — О чём именно?

Я замечаю, как её пальцы сжимаются в кулак, а на лице мелькает тень раздражения. Её слова, её тон — это всё только подливает масла в огонь, который и без того тлеет где-то внутри меня. Эта резкость, это раздражение — как будто она хочет заставить меня отступить, избежать разговора, который мы оба знаем неизбежен.

Но я не отступаю.

Подхожу ближе, стараясь держать себя в руках, хотя внутри всё кипит. Я чувствую, как напряжение сковывает плечи, а каждое слово, которое я собираюсь произнести, будто выжигает изнутри. Воздух между нами становится тяжёлым, почти осязаемым. Света стоит неподвижно, но её фигура напряжена, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— О том, что мы с тобой больше не можем притворяться, — начинаю я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно звучит холодно, почти отстранённо. — Я решил разводиться. Давай без этих игр.

Мои слова, как удар хлыста, заставляют Свету замереть. На какое-то мгновение она застывает, словно не верит своим ушам. Но затем её глаза расширяются, в них мелькает паника, смешанная с растерянностью. Её губы приоткрываются, будто она собирается что-то сказать.

— Разводиться? — выдавливает она, наконец, её голос звучит хрипло, срываясь на последних словах. — Из-за чего? Ты... Ты о чём вообще, Рома?

Я смотрю на неё, и всё, что я вижу, только усиливает моё раздражение. Это притворство, эта попытка сделать вид, что у нас всё хорошо, будто она ничего не понимает.

Как же… Как же я устал.

— Ты знаешь, о чём я, — говорю, с трудом сдерживая гнев, который рвётся наружу. Я стараюсь держать голос ровным, но внутри всё пылает. — Ты долго вела эту игру, но всё вскрылось. Тесты показали, что Саша — не моя дочь. Мне достаточно этой лжи.

Эти слова, как нож, рассекли тишину. Света делает шаг ко мне, и я вижу, как её лицо искажается — смесь отчаяния и ярости. Её брови сдвигаются, глаза начинают блестеть, будто она вот-вот разрыдается, но вместе с тем в её взгляде появляется что-то хищное, отчаянное.