Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 29

Таня смотрит на меня серьёзно, с тихим сочувствием, словно понимает, что я чувствую.

— Ты всё ещё его любишь, да? — спрашивает она осторожно, словно боится задеть что-то хрупкое, почти болезненное. Её голос звучит тихо, будто она понимает, что каждое слово может стать для меня слишком тяжёлым. Она смотрит на меня внимательно, но не давяще, с лёгким наклоном головы, в глазах — тёплый свет сочувствия. — Может, тебе просто нужно поговорить с ним… Чтобы не терзаться постоянно?

Каждое её слово попадает точно в цель, как стрела, пробивающая давно поставленные мной стены. Хоть и слышать это нелегко, я знаю, что в глубине души она права. И всё же боль в сердце от этих слов едва сдерживается. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть, как сильно они задели меня.

Снова думаю о Роме. О том, как он когда-то смотрел на меня — его взгляд был таким глубоким, будто он видел во мне всё, что я сама в себе не замечала. О том, как он держал мою руку — крепко, но бережно, словно она была чем-то бесценным. О том, как умел просто тепло обнять меня после долгого дня, и тогда вся усталость и тревоги будто растворялись в этом прикосновении. Эти воспоминания накатывают волной, тёплой и одновременно обжигающей, от которой не скрыться, как бы я ни старалась отгородиться, спрятаться.

Честно? Да, я всё ещё люблю его. Эта любовь не ушла, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Она живёт где-то глубоко внутри, как слабый, но упорный огонёк, который я так и не смогла потушить.

— Ты права, — шепчу наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит. Слова даются с трудом, словно их приходится вытаскивать из самой глубины души. — Только как простить его, если всё ещё болит, Таня? Если я каждый день думаю о том, что не стоила ему верности? — Я закрываю глаза, сжимая пальцами подушку на коленях. — Я устала… так устала от всего этого.

Я чувствую, как Таня берёт мою руку, её прикосновение лёгкое, тёплое, почти материнское. Она поглаживает мою ладонь, и этот простой жест неожиданно приносит мне немного успокоения.

— Ника, — говорит она мягко, её голос звучит так, будто она пытается достучаться до самой моей сущности, до тех частей, которые я давно спрятала. — Я думаю, ты всё же хочешь, чтобы у вас с ним получилось. Снова. По-настоящему, без всех этих старых обид.

Я открываю глаза и смотрю на неё. Её лицо спокойно, но в глазах читается надежда. Она знает меня, знает, что я не раздумываю о нём просто так.

— Прощение — не ради него, а ради тебя самой, — продолжает она, чуть сильнее сжимая мою руку. — Тогда всё и станет на свои места. Только ты должна решить, чего хочешь.

Её слова звучат просто, но они словно приоткрывают передо мной дверь, за которой я боюсь заглянуть. Я опускаю взгляд, чувствуя, как внутри меня борются страх, обида и слабый, но упрямый, огонёк надежды.

Я пью чай, обдумывая её слова. Так просто — и так сложно, одновременно. Кажется, что всё зависит только от меня, но страх не отпускает. Я боюсь снова обжечься.

— Знаешь, — я говорю тихо, едва слышно, словно боясь, что если скажу громче, то не смогу сдержаться, — я пыталась… Забыть, отпустить. Но как только думаю, что смогу, он снова появляется в моей жизни, и всё возвращается. Словно эта боль живёт со мной.

Мой голос дрожит, и я нервно сжимаю подушку, которую продолжаю держать на коленях. Я чувствую, как горло сжимается, слова становятся всё труднее произносить, но я ведь уже начала, и не могу остановиться.

— Конечно живет! — восклицает Таня, обнимая меня. — Слишком мало времени прошло, а ты ещё и двух детей родила от него!

— Даже Саша… — мой голос ломается, и я делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться. — Он сегодня сказал, что она не его дочь. — Я закрываю глаза, чтобы не видеть выражение лица Тани, чтобы её взгляд, полный сочувствия, не добил меня окончательно. — Но я вижу её, и… так много вопросов.

Я замолкаю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, обжигая изнутри. Боюсь расплакаться. Боюсь, что если слёзы польются, я уже не смогу их остановить. Ком в горле становится всё больше, и я с трудом глотаю его, но внутри всё равно продолжает щемить.

Таня ничего не говорит. Она лишь кивает, глядя на меня с тем же понимающим выражением, которое я видела у неё сотни раз. Её молчание сейчас куда важнее слов. Она просто сжимает мою руку, мягко, но уверенно, как будто хочет передать мне часть своей силы и оптимизма.

И вдруг я действительно чувствую, как становится чуть легче. Чуть проще дышать. Как будто воздух в комнате стал не таким густым, а груз на плечах — немного меньше. Может, всё дело в том, что я наконец сказала это вслух. Призналась не только Тане, но и самой себе.

Мне нужно было сказать кому-то о том, что я ощущаю. И такое варенное, странное состояние мне очень и очень не нравится. Значит, из него нужно выбираться. Чтобы не ощущать себя такой каждый раз, когда вижу его…

— Реши, хочешь ли ты снова впустить его в своё сердце, — говорит мягко подруга, но с той твёрдостью, которая отличает настоящих друзей. — Реши, и станет легче, вот посмотришь.

Её слова проникают глубже, чем я ожидала. Я не отвечаю сразу, потому что не знаю, что сказать. Вместо этого я просто обнимаю её, крепко, как будто боюсь, что если отпущу, то останусь снова одна. Молчаливо благодарю её за то, что она всё ещё рядом. За то, что она не устала выслушивать меня, поддерживать, снова и снова помогать подниматься, когда я падаю.

Я не раз пыталась справиться с этим сама, заперев боль внутри, убеждая себя, что никому не нужна моя слабость. Но… с ней это легче. С ней я могу хотя бы выговориться, обсудить, услышать, что я не одна. А главное — принять решение. Здравое, пусть и тяжёлое. Верное для всех.

Я отстраняюсь от неё, но её рука всё ещё лежит на моей. И в этом прикосновении — мягкая, но такая сильная поддержка.

Когда Таня уходит, тишина заполняет всю квартиру, словно густой туман, который обволакивает меня со всех сторон. Я остаюсь одна со своими мыслями, и эта тишина начинает казаться почти оглушающей. Уходя, Таня крепко обнимает меня.

— Если что, звони. Я приеду, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, и я киваю, силясь улыбнуться.

Но едва за ней закрывается дверь, всё возвращается. Боль, сомнения, тревога. Они будто ждали этого момента, затаившись в углах комнаты, чтобы снова накрыть меня с головой. Слишком много времени прошло, слишком много раз я пыталась найти ответы, но так и не нашла их.

Я медленно иду по коридору, чувствуя, как вокруг сгущается темень. Свет из гостиной не достаёт сюда, и мне приходится нащупывать выключатель рукой, но я не включаю его. Пусть будет темно — так проще. Проще не видеть, не думать, не замечать. Я останавливаюсь у двери детской, будто это место, где я могу укрыться от собственных мыслей.

На мгновение замираю, вслушиваясь в ровное, спокойное дыхание детей. Тишина здесь другая — мягкая, уютная, наполненная их теплом. Я открываю дверь и захожу, стараясь двигаться бесшумно. Они спят крепко, каждый в своём уголке кровати, такие тёплые, такие беззаботные. Их мир ещё не тронут моими тревогами.

Первым делом подхожу к сыну. Я поправляю на нём одеяло, наклоняюсь ближе и целую его в лоб. Он чуть шевелится, но не просыпается, оставаясь в своём уютном детском сне. Я смотрю на него и чувствую, как сердце на мгновение наполняется теплом. Он не знает, что происходит. И не должен знать.

Затем мой взгляд скользит к старой кроватке дочки, где сегодня спит Саша. Она прижимается к мягкой игрушке, её крошечные пальчики крепко обхватили плюшевое ухо. Она кажется такой маленькой, такой беззащитной. Я подхожу ближе, и внутри вдруг что-то сжимается. Смотрю на неё, и мне одновременно больно и странно тепло. Я не ожидала, что будет так сложно смотреть на неё, но вместе с этим в душе рождается что-то ещё — жалость. Тёплая, тихая, как едва заметная искра.

Это чувство не похоже на привычную боль или обиду. Это что-то другое. Как маленькая надежда на то, что я смогу принять её. На то, что со временем она станет не просто частью нашей семьи, но и частью меня. Она ведь часть Ромы. Часть его жизни. А ещё я не могу отделаться от мысли, как тяжело быть ненужной собственной маме, когда тебе всего несколько месяцев.