Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 7

— Скажи только одно, Вероника… — он не успокаивается, не отводит взгляда. — За что? Что я тебе сделал? Недостаточно трахал? — в его глазах больше нет ни тепла, ни сожаления, только холодный, тяжёлый гнев. Он смотрит на меня, больше не скрывая своей ярости. — Только вспомни, из какого места я тебя достал! И это твоя благодарность?!

Каждое его слово — словно удар, и я чувствую, как всё, что когда-то нас связывало, рушится, оставляя только пустоту и боль.

Он кричит, его голос, полный ярости и боли, заполняет всю комнату, и мне кажется, что стены сдвигаются, сжимая нас в тиски. Я беспомощно открываю рот, пытаясь найти слова, но они застревают в горле, обжигая, как горький дым. Внутри меня всё дрожит, но я должна взять себя в руки. Не могу позволить ему увидеть мою слабость. Он снова швыряет папку на обеденный стол, и документы с глухим стуком падают на скатерть рядом с остывшим ужином.

Роман обходит стол, и его пальцы грубо тычут в бумаги. Лицо его исказилось от гнева, а голос хлещет, как хлыст, обжигая до самого сердца.

— Где твоя благодарность, Ника?!

Я с трудом удерживаю спокойный тон, прижимая ладонь к животу, стараясь сдержать мучительную тошноту, которая поднимается от его обвинений. Мне хочется уйти, убежать подальше от этого, но я не могу. Я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.

— Ром… Я не спала с ним, — тихо и отчётливо отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожит.

Его лицо исказилось от боли и ярости, словно мои слова только сильнее разжигают в нём гнев. Его взгляд сверлит меня, полный презрения и обиды.

— Ничего не хочу слышать! Я видел собственными глазами, Ника. Я видел, что ты была с ним, видел, как вы вместе зашли в номер и остались там. Я видел, понимаешь? — Его голос срывается, в глазах блеснула ненависть, и каждое слово, как кинжал, пронзает меня.

Я молча смотрю на него, на обозлённого, сломленного мужчину, и в этот момент что-то во мне крепнет. Он считает меня виновной, и я чувствую, что уже не могу молчать. Он бросает в меня обвинения, и я выпускаю то, что было припасено у меня в рукаве.

— А я видела тебя с твоей помощницей, — говорю я, и голос мой звучит спокойно, почти холодно. — И чем тогда ты лучше меня? Я тоже замечала твои задержки на работе, твои странные отговорки. Но никогда бы не подумала, что ты мне изменяешь. А тут это! На воре и шапка горит?

На его лице появляется удивление, затем гнев. Он прищуривается, его глаза горят, и в этот момент он кажется мне чужим, человеком, которого я едва знаю.

— Ты думай, что говоришь! — шипит он, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Я бы никогда…

Его голос срывается, но я вижу, что мои слова попали в цель.

— И я бы, — говорю, пытаясь сдержать дрожь в голосе, но собираю всю волю в кулак, чтобы не показать слабость. Медленно встаю со стула, глядя прямо ему в глаза. — Но ты же всё видел? Ты же уверен в своих обвинениях? Хорошо. Если ты хочешь, я подпишу.

— Видел, — его голос звучит твёрдо и холодно. Он постукивает двумя пальцами по тонкому пластиковому переплёту документов, и его жест словно кричит о его решимости. — Поэтому подписывай. Своим глазам я доверяю больше.

Я киваю, стараясь не выдать бурю, рвущуюся изнутри, и открываю папку. Бумаги на развод лежат передо мной, их строки словно вытягивают из меня воспоминания — о нас, о семье, о годах, прожитых вместе. Медленно ставлю подпись, а затем хлопаю ладонью по странице, оставляя ручку на бумаге. Поднимаю взгляд на растрёпанного мужа, замечая, как устало и мрачно он выглядит. Видимо, весь день не работал, отложил всё, чтобы подготовить эти документы, этот сценический развод, словно он ожидал, что я прочту их и буду вытирать слёзы, молить его о прощении, умолять вернуться к тому, что было.

Но за эти пять лет я уже привыкла быть ЗАмужем, по-настоящему, а не просто носить этот статус. И сейчас мне нужно собрать всю свою силу и гордость, чтобы не потеряться перед ним, человеком, который всегда был моим самым близким, родным. Человеком, которого я любила всем сердцем, ради которого дышала и жила.

— Не жалко? — спрашиваю я тихо, но твёрдо. — Пять лет, нашей семьи. Воспоминаний, которые у нас есть…

Рома хмурится, его лицо становится суровым, и он отвечает, словно моё горе для него ничего не значит.

— Сына… Ради какой-то интрижки ты…

— И ты, — прерываю его твёрдо, не позволяя ему продолжать, чтобы не слушать его обвинений, в которых уже не вижу ни справедливости, ни правды. Мне становится ясно, что все слова сказаны. Ничего не вернуть. Теперь мне нужно забрать сына, собрать вещи и уехать — как можно скорее.

— Главное, сын со мной останется, — говорю, стараясь сохранить спокойствие, и Роман кивает в ответ. Конечно, он понимает, что я никогда не отдам нашего ребёнка, что бы ни случилось. Мой трудоголизм никогда не затмит моей любви к сыну. — Всё остальное не имеет значения, Ром. Думай обо мне, что хочешь. Но я никогда этого тебе не прощу.

На его лице мелькает усмешка, и, приблизившись ко мне вплотную, он отвечает с презрением:

— А я? — его хохот холоден и ядовит. — А я должен простить? Я дал тебе новую жизнь, шанс выйти из клуба нормальной девушкой, женой, а не поношенной подстилкой. А ты мне предъявляешь?

Он грубо хватает меня за подбородок, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Его лицо перекошено от гнева и самодовольства, его взгляд исполнен жестокого торжества. Его слова, острые и колючие, словно ножи, режут на куски моё сердце, выворачивают душу наизнанку, напоминая мне о той боли, которую я пыталась забыть.

— Ты знаешь, почему я работала в «Passion», — отвечаю, чувствуя, как горькие слова застревают в горле. Его обвинения разрывают меня, но я стараюсь не показывать слабость.

— Это тебя не оправдывает, — шипит он, и в его глазах вспыхивает праведный гнев. — В итоге… Как была подстилкой, так и осталась.

Он доволен собой, наслаждается моим унижением, его взгляд горит победой. Моя рука поднимается прежде, чем я успеваю подумать, и с размаху я влепляю ему пощёчину. Его голова дергается в сторону, он выпускает меня, и я отступаю, стараясь сохранять спокойствие, пока он прикладывает руку к щеке, ошеломлённый.

Сейчас. Я должна уйти сейчас.

Но боль разрастается внутри, словно рвёт меня изнутри, и на лестнице меня всё же настигает всхлип. Я быстро стираю слёзы, едва выступившие на щеках. Нет, я не дам ему увидеть мои слёзы. Ничего. Я просто должна уйти — уехать как можно скорее. Оставаться с ним в одной квартире, видеть его лицо с каждым мгновением становится невыносимо сложнее.

***

Едва приоткрывается дверь, я буквально влетаю в квартиру подруги, чуть не сбив её с ног. Таня, хмыкнув, сразу же берётся за мой чемодан, чтобы помочь затянуть его в прихожую. Конечно, я понимаю, что этих вещей мне едва хватит, но всё равно надеюсь, что остальные вещи, хотя бы нижнее бельё, Роман всё-таки отдаст без сопротивления.

— Ты хоть бы позвонила! — шепчет она с притворным укором, пока её дорогой плазменный телевизор мгновенно становится объектом интереса моего сына. Тёма, несмотря на свои три года, с лёгкостью находит свои любимые мультфильмы, и эта ловкость только забавляет меня — он уже и телевизор освоил, как взрослый.

— Я позвонила, — хмыкаю, разглядывая подругу, на которой лёгкий домашний халатик, чуть съехавший на одно плечо.

— Не в домофон, Вероничка, — цокает она языком, поправляя халатик с нарочитым видом. — А если бы у меня в постели лежал сексуальный миллионер? Как бы я тебя тогда выгоняла?

Танюшка, как всегда, остаётся собой — из нас троих она одна ещё не вышла замуж и ни с кем всерьёз не живёт. Катю её мужчины, кажется, в свободное плавание вообще никогда не отпустят, а вот я... Похоже, теперь присоединяюсь к Таниному лагерю — «одиноких и счастливых». Хотя… Счастлива ли я сейчас?

— Что у тебя стряслось? — она смотрит на меня, с легкой иронией.

— Давай не в прихожей, Танюш, — отмахиваюсь, чувствуя, что мне не хочется обсуждать всё это здесь, в холодном свете прихожей.