Измена. Ты меня (не) забудешь (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 6

Мой взгляд скользит к сыну. Он сидит напротив, задумчиво смотрит на маму, медленно прожёвывая свою маленькую котлету. В его глазах — детская серьёзность, в которой скрывается бесконечная доверчивость. Я чувствую, как всё во мне смягчается от этого вида. Нина уходит с кухни, и Вероника плавно наклоняется к сыну, помогая ему с едой, с терпеливой заботой. Он уже не совсем малыш, давно перестал разбрасывать еду и соревноваться с ложкой. Но всё равно он ещё маленький, которому нужна мама. Ему нужна Вероника.

И мне она нужна.

Я поднимаю на неё взгляд, и время замирает. Снова скользнув по её лицу, замечаю, что она чересчур спокойна. Шея и плечи без единого засоса или следа, который бы стал моей причиной начать скандал. Она улыбается нашему сыну, как будто в этот момент всё её внимание принадлежит только ему. Но внутри меня словно распахнулись врата в ад: огонь бушует по венам, разгорается пламя, поднимая демонов прямо в голову. Я с трудом держу себя в руках — каждый вдох, как острый кинжал, пронзающий и без того натянутую пружину внутри. Я на грани.

Мой взгляд снова скользит ниже, на тонкие ключицы, изящные, будто выточенные руками скульптора, на одно плечико, которое обнажено — домашняя рубашка слегка съехала, открывая белую, нежную кожу. Это маленькая искра, способная разжечь пожар, который я едва сдерживаю. Желание захлёстывает, хочется убрать сына с Ниной в другую комнату и, наконец, остаться с ней наедине. Взять её за бёдра, сорвать одежду, показать всей кожей, всей страстью, как сильно она мне нужна, как долго я её ждал. Пальцы бы впивались в её бледную кожу, каждый поцелуй оставлял бы след, доказывая, что она — только моя. Я хочу слышать её стоны, знать, что каждый её вдох отдан только мне, что она — вся моя, нежная и пылкая, созданная для меня.

— Что-то случилось? — негромко спрашивает Вероника, вырывая меня из этих мыслей. Я вздрагиваю, понимая, что, погружённый в фантазии, уже несколько секунд смотрю в одну точку. Эти образы всё ещё перед глазами, и я чувствую, как напряглось тело. Пульсирующее желание, не отпуская, отдаёт жаром. Я поднимаю на неё взгляд, и, сглотнув, осознаю, что несколько секунд вёл войну сам с собой, пытаясь сохранить хоть каплю самоконтроля, глядя на неё — мою Веронику, женщину, что принадлежит только мне.

— Случилось, — выдыхаю я, с трудом удерживая лицо спокойным. Но внутри всё клокочет, бурлящий гнев едва сдерживается — и я понимаю, что дальше сдерживаться не смогу. Мой взгляд падает на Тёму: он как раз доел, вытирает губы рукой и оглядывае нас, не догадываясь о том, что надвигается. Как вовремя. Самое время ему пойти досмотреть мультики, пока взрослые будут разбираться.

Я киваю Нине, и она, не задавая вопросов, подхватывает сына, увлекая его из комнаты. Моя рука сама тянется к папке с документами, и я, немедля ни секунды, швыряю её прямо перед Вероникой. Папка падает на стол с глухим стуком, и она вздрагивает. Я замечаю, как её лицо на мгновение теряет уверенность, хотя она тут же старается вернуть себе спокойствие, но теперь уже слишком поздно. Уверен, она не ожидала этого, не думала, что я сам увижу её с другим. Но, моя дорогая… Я увидел.

Она переводит взгляд на папку, и её брови слегка нахмуриваются, губы плотно сжаты. Я могу поклясться, что сейчас она ощущает моё презрение, этот тяжёлый холодный взгляд, в котором я уже не скрываю накопившиеся чувства. Она не прикасается к еде, даже не смотрит на тарелку — и это меня только злит сильнее. Не знаю, почему.

— Что это? — хмурится она, осторожно открывая папку. Её голос дрожит едва слышно, но для меня это звучит как вызов. Внутри всё закипает, я чувствую, как мышцы напрягаются, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев.

— А что там написано? — бросаю я с отвращением, не скрывая презрения. В этот момент все слова и эмоции, которые копились, прорвались наружу. Каждая буква в этом документе — мой ответ ей, удар по её спокойствию, по той холодной уверенности, которую она привыкла демонстрировать. Я вижу, как она мимолётно отводит взгляд, изучает текст, и на её лице появляется растерянность, будто всё, что происходит, — это всего лишь дурной сон, из которого она сейчас проснётся.

— Это… наш контракт. Это… развод? — её голос становится тихим, еле слышным.

— Да, дорогая, — отвечаю с холодной решимостью. — Неужели ты думала, что я буду жить с тобой и дальше, узнай, что ты спишь с этим Алеком?

На её лице мелькает настоящий ужас, глаза широко раскрываются, почти теряя свою обычную уверенность. Я медленно встаю из-за стола, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения, но внешне остаюсь спокойным. Ужас это или удивление — мне плевать. Её лицо кажется мне почти чужим, и в голове крутится один и тот же вопрос: почему она так поступила со мной? Почему решила разменять то, что у нас было, на чужие прикосновения?

Я смотрю на неё, не отводя взгляда, и, наконец, спрашиваю это вслух, стиснув зубы, чтобы не выдать свою боль.

— Не понимаю, о чём ты, — теряется она, будто не знает, что сказать. — Мне стало плохо, я решила в гостинице закончить все оставшиеся дела. Ни я, ни ты не любим посторонних в доме, вот я и…

Её слова — просто жалкие оправдания, с каждым слогом в ней всё меньше той Вероники, что я когда-то знал. Моё раздражение вырывается наружу смехом, холодным и полным горечи.

— И тебе в гостинице стало лучше? — хохотнул я, и она слегка сжалась, как будто каждый мой ответ — удар, от которого невозможно уклониться.

— Не передёргивай. Я сходила в душ, и мне стало лучше… Я не понимаю, Ром, — она произносит моё имя, словно пытаясь найти хоть какой-то отклик, но её взгляд, опущенный, предательски выдаёт её чувства. Моя шикарная, уверенная женщина, та, что всегда была так неприступна, сейчас выглядит сломленной, уязвимой, словно я её только что ударил. Мимолётное ощущение боли и униженного взгляда слегка царапают сердце, но я снова подавляю этот порыв, потому что нельзя позволить чувствам заглушить здравый смысл. Нельзя забыть, что она сделала. Я не могу простить её измену только потому, что она сейчас выглядит уязвимой.

— Лучше ответь, где был ты прошлой ночью? — добавляет она, пытаясь поймать меня на ответе, вернуть контроль над ситуацией.

Но уже поздно.

Вероника

— Где я был? — срывается он, яростно шипя, и его голос, словно яд, впивается в моё сердце. Я пытаюсь понять, что вообще происходит. Разве это не мне полагается сейчас обвинять его? Он обвиняет меня в предательстве, а сам? Разве не он изменил? — Я тебе звонил и писал, говорил, где я и с кем, — продолжает он, почти выплёвывая слова. — Можешь у Раевского или Светланы узнать.

Я смотрю на него, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё кипит. Как раз от неё я и узнала… Всё, что скрывалось за его ночными звонками, всё, что он пытался спрятать за словами и пустыми объяснениями.

— Как раз у неё я и узнала всё, — тихо произношу я, медленно вставая из-за стола, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Холодное спокойствие накрывает меня, словно щит. — Ты тоже попался, раз уж на то пошло. Но мне не нужны твои оправдания. Мне ничего не нужно. Раз ты не веришь мне, какой смысл что-то доказывать?

— Да и не нужно, ради бога! — с издёвкой бросает он, хмыкнув, как будто мои слова лишь подогрели его гнев. — Подпиши, собери вещи и уматывай к своему Алеку.

Его слова пронзают меня, как удар хлыста, выбивая дыхание. Всё это звучит, как бред, жестокий и несправедливый, и я едва сдерживаюсь, чувствуя, как к горлу подкатывает очередной приступ тошноты. Гнев и отчаяние смешиваются в удушливую смесь, и я стучу ладонью по столу, надеясь вернуть себе хоть каплю ясности.

— Господи, что за бред! — не выдерживаю я, голос срывается, почти дрожит. Мне плохо, снова плохо. Этот разговор выворачивает меня наизнанку, оставляя только боль и пустоту.

Он стоит, сверля меня взглядом, полный ярости, и я вижу, как он борется с собой, стараясь удержаться, но, наконец, слова рвутся наружу, обнажая всё, что накопилось.