Аромат апельсинов - Джордж Кэти - Страница 5

Картины, которых здесь много, огромны и изысканны. Витражное окно изображает Великий лондонский пожар – языки пламени, лижущие обугленные здания. Рядом – еще одно с изображением Иисуса, висящего на кресте. Его плоть истерзана гвоздями, и это наполняет меня ужасом. И еще одно – с изображением Марии, поднимающей младенца-Христа к свету. Его руки раскинуты широко, словно я его любимая тетушка и он хочет меня обнять. Изображение полно умиротворенности, но мне все равно едва хватает сил смотреть на него.

Скамьи из темного дерева выглядят скромно. Я присаживаюсь в темном и тихом углу и думаю о том, сколько жилищ Билла уместилось бы в этом огромном пространстве. Но опасность уснуть никак меня не оставляет. (Я действительно не высыпаюсь, потому что провожу полночи на ногах в тревоге.)

Хоть религия и не для меня, это не значит, что я не верую, и, уходя, я останавливаюсь и делаю реверанс. Это знак уважения. Это признание, что я понимаю – Он знает, что я здесь была. Что, может быть, однажды, когда я предстану перед райскими вратами, святой Петр достанет свою учетную книгу, проведет пальцем по колонке имен и спросит: «А… Нэнси. Так, посмотрим… Хорошо ли ты себя вела?»

Я открываю тяжелую двери и выхожу на улицу. Прошло всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут моего дня. Пятнадцать минут, потраченных на то, чтобы убедиться, что я поступила правильно. Пятнадцать минут, когда у меня есть возможность поразмышлять о более важных вещах. Пятнадцать минут, когда моя душа наполнена покоем.

Не могу смотреть на Мадонну с младенцем с тех пор, как… Но, наверное, нужно начать с начала.

Я почти и не помню свое раннее детство. А кто помнит? Но несколько моментов я не забуду никогда. Один из них – то, как Фейгин нашел меня.

Я тогда существовала за счет того, что удавалось украсть, выпросить или одолжить. Но в основном украсть. Не знаю, как я оказалась на улице. Родителей, братьев и сестер я почти не помню. Уверена, что у меня есть братья и сестры, но это лишь потому, что у меня остались воспоминания, что рядом был еще кто-то кроме меня. Но кто сказал, что можно доверять воспоминаниям и верить в их точность? Память – хитрая бестия и умеет обманывать. Может быть, моя мать была леди, падшей в силу тех или иных обстоятельств? Вполне возможно. Это ведь объясняет мою внешность и то, что я довольно смышленая, верно? Так или иначе, я помню, как лет в пять была беспризорницей. Ошивалась возле хлебной лавки и ждала. Но не как нищенка, ждущая корочку хлеба. Я ждала нужного покупателя. Мне нужен был человек, который не подозревает, что затевается что-то дурное. Наивный, не знающий местных жителей. Если угодно, совершеннейший незнакомец.

И вот, как обычно, я торчала там и смотрела в оба, потому что знала: если этого не делать, меня наверняка прогонит метлой хозяин лавки. И вот появляется пожилой джентльмен. Одет он был, как выражается Фейги, щеголевато – с тростью, в цилиндре и модном галстуке. Я с первого взгляда поняла, что для такого расстаться с монетой невелика печаль. Я не сразу приступила к делу. Сначала пряталась в толпе позади него, пока он не ослабит бдительность, потому что люди вроде этого джентльмена всегда ожидают появления карманников. Шла сзади и шугала уличных мальчишек, напоминая им неписаное правило: я его первая нашла – значит, он мой. И мало-помалу мой щеголь ослабил хватку на корзине, которую до этого прижимал к груди, и опустил ее, неся в одной руке. Я потихоньку приблизилась к нему вплотную и, выждав, когда мимо него проходила компания мужчин, протиснулась между ними и джентльменом, толкнула его, схватила из корзины первое, что попалось под руку, и рванула со всех ног так, будто за мной черти гонятся. Я всегда умела быстро бегать, а еще я маленькая и легкая и могу порхать как комар и прыгать как блоха.

Но в тот раз какой-то мужчина, шедший нам навстречу, выставил ногу, и я полетела кубарем. Мужчина остановился, впился мне в руку железной хваткой, заставил подняться и потащил в сторону. Я попыталась было отыскать хлеб, который обронила при падении, – он стал бы для меня первой пищей со вчерашнего утра, но его нигде не было.

– Он у меня, – прошипел мужчина мне на ухо.

Я подняла глаза и увидела перед собой старого козла с длинным носом, морщинистыми губами и тусклыми рыжими волосами.

– Ты получишь его, когда придет время. А пока идем со мной, дорогой мой, будь умницей, – сказал он. – Или тебе же будет хуже. Придется сказать мистеру Смиту, что ты его обокрал, – он кивнул в сторону пожилого джентльмена, идущего дальше как ни в чем не бывало.

Фейгин рассказал мне потом, что несколько недель наблюдал за мной, разглядел во мне талант и решил, что «мы могли бы помочь друг другу», как он выразился. Я была такая грязная, обросшая и оборванная, что старый козел решил, будто я мальчишка, и только когда мы оказались в его жилище и он начал вытирать мне лицо тряпкой, он понял, что я девочка. Я оставалась мальчишкой еще несколько лет – так было проще. Пока не стало слишком заметно, что я не мальчик, и пока определенная порода джентльменов не начала расспрашивать меня о других вещах, о которых я до этого не задумывалась. Кажется, платья я начала носить лет в двенадцать, и это открыло для меня совершенно новый способ заработка. Поначалу мне это дело не нравилось, но нищему выбирать не приходится.

Что еще я помню? Посмотрим…

Это трудно выразить словами. Больше напоминает видение, чем воспоминание. Попробую описать… Я иду по улице, держа за руку женщину. Думаю, это моя мать. На улице толпы народу, кричат цветочницы и лоточники, стучат лошадиные копыта, гремят тележки и пролетки, шум и крик, звон и толкотня, воздух наполнен дымом из высоких труб, земля под ногами скользит. Женщина рядом со мной почти все время молчит, так что или она не моя мать, либо она так сосредоточена на том, что необходимо сделать, так переполнена скорбью, что не может говорить. Предпочитаю думать, что дело в последнем. Но может быть, я и обманываю себя. Может, я была обузой. Может, я ей больше не была нужна. Может, она вообще не любила меня?..

И вот я иду по улице, держа мать за руку.

И кто-то оказывается между нами, и я выпускаю ее ладонь.

В недоумении поднимаю голову – я ведь совсем маленькая. Но ее нет. Я нигде не могу ее найти. Пропала. Мимо меня спешат люди, шелестят юбки, мелькают брюки, стучат трости. Вокруг незнакомые лица, скользящие по мне равнодушным взглядом.

Я выпустила ее ладонь.

Или она сделала это намеренно?

Она бросила меня?

И вот оно: воспоминание начинает тускнеть. Длинный серый проход, нависающие надо мной стены. Серый деревянный стол с ветхими деревянными стульями, а за ним – открытый камин в черной, задымленной и грязной комнате. Я стою перед огнем, мешая что-то в котелке, и прижимаю к бедру кого-то маленького. Я и сама ребенок, но держу у бедра другого ребенка, еще меньше меня, и утешаю его. Или ее.

У меня наверняка был брат, или сестра, или братья и сестры вместе.

От этого воспоминание о том, как мать оставила меня, становится еще более невыносимым.

Я была полезной. Наверняка я была доброй. Наверняка хорошо относилась к брату…

Тогда почему мама бросила меня?

И почему я не могу это забыть, оставить в прошлом?

Я должна сосредоточиться на том, что имеет значение: на Билле, на Плуте, а теперь еще на Оливере и мистере Руфусе.

Я должна помнить, что моя мать сделала свой выбор и мне приходится с этим жить. Я должна попытаться поступать так же. Но это легко сказать и тяжело сделать. Очень тяжело.

Билл ложится в кровать рядом со мной, и я просыпаюсь.

– Который час? – спрашиваю я.

– Самое время уделить мне внимание, – говорит он, переворачивая меня на спину.

Подперев голову рукой, он смотрит на меня сквозь густые каштановые лохмы, скрывающие его глаза.

– Так чем ты занималась с этим… этим… как там его?