Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 12

Она думала о его глазах. Об этих вертикальных голубых зрачках и о том, как они расширились на долю секунды, когда её палец коснулся его кожи.

«Статика, — сказала Вера сама себе очень твёрдо. — Это была статика. И больше я об этом не думаю.»

Думалось ей об этом ещё минут двадцать.

Потом она наконец уснула.

И — она не запомнила этого, потому что во сне никто ничего не запоминает, кроме самих драконов, которым сны не должны сниться, — ей снилось море. Тёплое, чужое, голубое море, в котором над ней медленно плыла гигантская манта с тёмными пятнами на спине. Манта смотрела на неё одним круглым глазом и не подмигивала. Она смотрела очень серьёзно — как ассистент, который ждёт следующего распоряжения.

В далёких покоях Лазурного Двора, на другом конце дворцового комплекса, Аэдрис Глубинный не спал.

Он лежал на спине, в темноте, с открытыми глазами. Шёлковый полог над ним едва шевелился. Жасмин в курильнице — новый, не вчерашний, — горел тонкой нитью аромата. Под рёбрами у него было то, что обычно: тупая, ровная боль, от которой он научился не отвлекаться.

Но было и что-то ещё.

Что-то новое.

Когда она утром коснулась его пальцем, что-то — он не мог бы назвать словом, потому что слова для этого ещё не было придумано ни на одном из языков, которые он знал, — что-то под его грудиной сдвинулось. На один волосок. На полволоска. Незаметно. Незаметно так, что любой другой дракон, в любой день своей здоровой жизни, не обратил бы внимания.

Но Аэдрис не был здоров. И — впервые за четыреста двенадцать лет — он не понимал, что с ним происходит.

Он лежал и думал. Думал медленно, как думают драконы: возвращаясь к одной и той же мысли с разных сторон, как волна, которая прокатывается по одному и тому же камню много раз, прежде чем хоть на миллиметр его сточить.

«Сон. Боль. Чужестранка. Палец. Сдвиг. Сон опять.»

Все эти вещи стояли в каком-то порядке, который он не мог пока прочесть, но он знал — прочтёт. Драконы умеют ждать. Драконы умеют долго не понимать и в какой-то момент понять.

В коридоре за дверью шептались стражи — те самые, в тёмно-синих доспехах. Они шептались каждые два часа, когда сменялись. Сегодня они шептались тише обычного. Аэдрис, прислушавшись, разобрал имя: «Лорд Веран».

Он повернул голову на подушке. Прикрыл глаза.

Веран. Конечно, Веран. Веран не давал ему спать с того дня, как болезнь стала видимой невооружённым глазом. Веран был неутомим: советовал, предлагал, навещал, выказывал глубочайшую скорбь. Веран был старший сын Дома Чёрного Течения, второй по богатству и по влиянию в Семи Течениях. Веран был его дальним родственником — пятая или шестая степень родства, через двух императриц и одного отступника. Веран никогда не говорил Аэдрису ничего, чего нельзя было бы повторить публично. Веран был, по всем формальным признакам, идеальный придворный.

И именно поэтому Аэдрис не доверял ему уже лет пятнадцать.

Сегодня в зале Веран сделал две вещи, которых раньше не делал. Во-первых, он встал, когда Аэдрис не давал ему слова. Во-вторых, он прямо в глаза назвал чужестранку убийцей. Это было не в его стиле. Веран обычно работал намёками, чужими руками, через третьих лиц. Прямые обвинения были признаком того, что Веран занервничал.

«А почему он занервничал?» — подумал Аэдрис.

И тут же сам себе ответил.

Потому что чужестранка может вылечить. А Веран, видимо, не хочет, чтобы император вылечился.

Это была мысль простая. И страшная. И настолько укладывающаяся во всё, что Аэдрис давно подозревал, что её и проверять не надо было: всё подтверждалось одной этой нервозностью. Веран был игрок. Игроки не нервничают, когда ставка низка. Веран нервничал — значит, ставка для него была высокая.

Значит, у него что-то стояло на кону. Что-то такое, что чужестранка могла отнять.

Аэдрис открыл глаза. Посмотрел в темноту. И впервые за долгое время улыбнулся не горько, а жёстко — той улыбкой, которой он улыбался в первые свои сто лет, когда ещё не разучился сражаться.

— Лечи меня, дочь моря, — сказал он шёпотом в темноту. — Лечи меня, и посмотрим, что начнёт шевелиться в этом дворце, когда я снова смогу шевелиться сам.

Боль под рёбрами в этот момент прокатилась вверх и вниз. Аэдрис привычно подождал, пока она пройдёт.

Где-то в другом конце дворца у узкого окна сидела ночная птица и пела на одной ноте.

Где-то в Восточных Покоях молодая женщина, которую сюда принёс океан, спала и видела во сне манту.

И где-то очень далеко, в Доме Чёрного Течения, в комнате без окон, при свете одной лампы Лорд Веран писал письмо.

Письмо было короткое. Он писал его сам, без писаря — это было важно, чтобы никто, кроме него, не видел почерка.

«Срочно, — писал он. — План меняется. Появилась проблема. Подробности при встрече. Жду тебя на старом месте через семь дней. Если опоздаешь — я начну без тебя.»

Он не подписался. Запечатал письмо чёрным воском без печати. Подошёл к окну. Открыл его. Свистнул — низко, коротко.

На свист с тёмного двора поднялся, рассекая воздух кожаными крыльями, маленький почтовый драк. Сел на край подоконника. Взял письмо в когти. Улетел.

Веран закрыл окно. Подошёл к своему столу. Налил себе вина. Выпил. Посмотрел в темноту перед собой долго.

— Чужестранка, — сказал он тихо. — Дочь моря. Ну посмотрим. Ну посмотрим, какая ты у нас сильная.

Третий день начался для Веры с того, что она проспала.

Она проснулась от того, что в гостиной кто-то осторожно, очень осторожно, чтобы её не разбудить, переставлял глиняную посуду. Стук был еле слышимый. Вера, не открывая глаз, лежала ещё минуту, пытаясь по этому стуку определить, какой это год её жизни. По стуку получалось — никакой. Ни в одной из квартир, в которых она жила за двадцать девять лет, никто никогда не ходил так осторожно, и никто никогда не переставлял посуду в её гостиной.

Потом она вспомнила. Открыла глаза. Окно. Свет. Слишком много света для того часа, в который она собиралась проснуться.

Она села. Свет был полуденный — не утренний.

— Тэо? — сказала она.

— Иду! — раздалось из гостиной. И через две секунды в дверях появился Тэо, в той же светлой рубахе и тёмных штанах, с тем же ровно-аккуратным выражением лица.

— Какой час?

— Десятый, Вера.

— А почему вы меня не разбудили?

— Госпожа Иссара сказала, чтобы я не будил вас до десяти. Она сказала: «Девочка вчера не спала ночь, ей сегодня в полдень — трибунал, пусть отдохнёт хоть до десяти». Я отдыхал в коридоре.

Вера моргнула.

— Какой трибунал?

— Госпожа Иссара утром приходила. Сказала, что Его Величество распорядился: встреча с лекарем будет не в личных покоях, а в Малом Зале. С Семью Голосами. С Лордом Вераном. С советниками. С писарями для протокола. — Тэо посмотрел на неё извиняющимся взглядом. — Простите. Это её слово, не моё. «Трибунал».

Вера встала. Голова чуть кружилась — она и правда мало спала, заснула только под утро. Села обратно на край кровати. Подумала.

— То есть, — сказала она, — за два часа до встречи мне сообщают, что у меня будет публичный осмотр пациента перед судом из десяти человек.

— Двенадцати, — поправил Тэо. — Если считать стражников у двери.

— Великолепно.

— Хотите завтрак, Вера?

— Хочу.

Каша в это утро была не из рисового жемчуга, а из чего-то более тёплого, оранжевого, со специями. Тэо называл это утренней кашей из рассвета, что Вера сочла избыточно поэтичным для блюда из варёной тыквы; но было вкусно. Пока она ела, Тэо ходил по гостиной и рассказывал, что приготовлено к встрече, что плесень за ночь хорошо прижилась — на трёх плошках уже виднелся свежий рост, что мазь готова, что серный порошок отмерен, что отвар сварен и доводится до нужной концентрации. У него выходило по-деловому, чётко, без лишних слов. Вера слушала и думала, что за два дня этот парень превратился из растерянного выпускника-неудачника в её правую руку — а ведь у неё на земле такие ассистенты вырабатывались годами.