Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 25

— Я знаю. И я не буду спорить, что это давит. Я тоже не люблю, и поэтому моя личная гвардия живёт по другому распорядку, чем дворцовая, — они умеют быть рядом и невидимыми. Ты, скорее всего, не будешь их замечать. Если хочешь, можем договориться, что они не сопровождают тебя в кабинет, а ждут у двери, например. Любые твои условия — выполню. Но снять охрану — нет. Не сегодня. Извини.

Вера долго на него смотрела.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Согласна. На твоих условиях.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не стала спорить со мной по правилам этикета. Я очень устал спорить с придворными.

— Я не придворный.

— Это видно.

Они помолчали.

— И ещё одно, Вера. — Аэдрис наклонил голову. Голос у него стал ниже на полтона. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не из тех мужчин, которые умеют красиво говорить такие вещи, поэтому скажу неровно. Если бы вчера ночью у тебя не получилось убежать — если бы Налани не оказалась там — для меня это была бы катастрофа. Не только потому, что ты лекарь, и не только потому, что у нас тридцать дней. Просто катастрофа. Я хочу, чтобы ты знала это до того, как мы заговорим про всё остальное. Я к тому, что я не равнодушный.

Вера сидела очень тихо. У неё в груди опять что-то медленно сжалось. В отличие от утреннего разговора с Иссарой, где это сжатие можно было списать на новизну информации, — сейчас оно было прямым ответом на конкретные слова конкретного человека.

— Я слышу, — сказала она тихо. — Спасибо.

— Хорошо. Теперь — осмотр?

— Теперь — осмотр.

Она открыла сумку.

— Сначала вопросы. — Она достала из сумки маленький пергамент и уголёк. — Как спалось ночью?

— Лучше, чем за последний год. Глубже. Без перерывов. Это первая ночь без боли — точнее, с меньшей болью. Сонные часы у меня обычно урезаны болью, я просыпаюсь каждые два часа. Сегодня — два раза за всю ночь. Это удивительно много.

— Жжение после мази?

— Сильнее, чем после ванны. Часа полтора. Потом утихло. К утру язвы стали суше — я смотрел.

— Аппетит сегодня?

— Хороший. Утром съел больше, чем съедал последние три месяца. Айри удивилась.

— Хорошо. Питьё?

— Отвар горький, но я выпил утром и собираюсь вечером. Привыкаю.

— Зуд под чешуёй?

— Меньше, чем вчера.

Вера всё это записывала. Уголёк скрипел по пергаменту. Аэдрис смотрел на неё спокойно, чуть наклонив голову. Лицо у него было — она вдруг это поняла — очень внимательное. Не как у пациента, который ждёт диагноза. Как у человека, который смотрит на другого человека.

Вера это заметила. Подняла глаза.

— Что?

— Ничего. — Он чуть улыбнулся. — Просто смотрю.

— Это плохой ответ.

— Это правдивый ответ.

— Аэдрис.

— Вера.

Они посмотрели друг на друга. Прошло секунды три. Вера первая отвела глаза — посмотрела на пергамент, как будто там что-то ещё нужно было записать.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь осмотр.

— Где?

— Я могу осмотреть здесь. Не нужна купальня. Если вы расстегнёте рубаху — я посмотрю переднюю часть. Спину — если повернётесь.

— Хорошо.

Он начал расстёгивать рубаху. Вера в это время разложила инструменты. Маленький пинцет, маленький нож, чистая льняная тряпка. Глиняную плошку для образцов. Она старалась не смотреть, как он расстёгивает. Получалось не очень.

Когда он опустил рубаху до пояса и сел обратно в кресло — так, чтобы ей было удобно подойти и осмотреть, — Вера встала. Подошла. Наклонилась.

И вдруг поняла, что её сердце бьётся быстрее, чем должно.

Это её разозлило. Она поставила себе мысленный выговор: «Ты профессионал. Это твой пациент. У тебя в руках клиническая задача. Не отвлекайся.» Сердце замедляться отказалось.

Она наклонилась к ключице.

Чешуя у границы с кожей сегодня выглядела по-другому. Свежие язвочки — те, что вчера были покрыты белёсой плёнкой, — сегодня были сухие, с чистыми краями. Старые язвы — те, что у запястья, например, — тоже подсохли. Полоса поражений на груди уменьшилась — местами она перестала быть сплошной, и появились зоны между язвами, где кожа была обычная, спокойная, бледно-розовая.

— Аэдрис, — сказала она. — Это впечатляет.

— Что?

— Скорость. Реакция на лечение. У человека за один день такого не бывает. Возможно, у драконов другой темп заживления. Я не могу пока сделать общий вывод после одной ванны, но я очень довольна.

— Хорошо. — Он помолчал. Потом сказал: — Вера.

— Да.

— Можно вопрос.

— Можно.

— Когда ты ко мне наклоняешься так близко — у тебя пульс на шее. Я его вижу. Он у тебя сейчас сто двадцать.

Вера замерла. Подняла глаза.

— Это, — сказала она ровно, — обычный рабочий пульс лекаря в состоянии активного осмотра. Адреналин. Нормально.

— Я знаю, что нормально. — Он чуть улыбнулся. Уголок рта на полмиллиметра. — Я не упрекаю. Я просто констатирую. Я тоже заметил. И я знаю, что у тебя пульс был такой же два дня назад в Малом Зале, когда ты впервые наклонялась ко мне в трибунале. Это твой рабочий пульс. Я просто хочу, чтобы ты знала — я его вижу.

Вера долго на него смотрела.

— Аэдрис, — сказала она. — Вы поразительно невежливы для пациента.

— Я знаю. Это входит в привилегию умирающего императора. — Он помолчал. — Только я, видимо, перестаю умирать. Так что скоро привилегия закончится.

— Я постараюсь, чтобы закончилась побыстрее.

— Я не возражаю.

Они опять посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Не любовная сцена. Не флирт в привычном смысле. Это было что-то более тихое — двое взрослых людей, которые знают, что между ними что-то есть, и которые не торопятся это называть, и которые могут позволить себе молча сидеть и видеть друг друга.

Вера первая отвела глаза. Снова склонилась к ключице.

— Сейчас, — сказала она спокойно, — я возьму один маленький соскоб для сравнения с тем, что я брала позавчера. Я хочу посмотреть под микроскопом, изменилась ли активность грибка. Можно?

— Можно.

Она взяла соскоб. Аккуратно, маленьким ножом, по краю одной из подсохших язв. Перенесла в плошку с морской водой. Закрыла. Подписала: «день 4, после первой ванны и мази, груди по верх. краю».

— Готово, — сказала она.

— И что дальше?

— Дальше повторяем. Сегодня — ещё одна ванна и мазь. То же самое. Завтра утром — у меня будет инструмент для подтверждения диагноза, мастер Шенн принесёт линзу. Я смогу посмотреть наш сегодняшний соскоб и сравнить с позавчерашним. Если активность грибка снизилась — значит, лечение работает. Дальше будем продолжать.

— А антибиотик?

— Через два-три дня. Сначала я смотрю, какой штамм плесени даёт нужное вещество. Потом извлекаю вытяжку. Потом тестирую. Потом — вам.

— Хорошо.

Она отступила. Села обратно на стул. Аэдрис застегнул рубаху — медленно, не торопясь.

В покоях было тихо. За окном небо стало густо-оранжевым — солнце уходило за горизонт. Лампа на столике горела мягким жёлтым светом. Где-то очень далеко, в глубине дворца, тихо журчал водопад.

— Аэдрис, — сказала Вера. — Можно я задам ещё один вопрос. Не как лекарь.

— Можно.

— Иссара утром мне рассказала про жемчужину. Подробно. То, что я не знала раньше.

Он не ответил сразу. Кивнул. Очень коротко.

— Я знаю, что она тебе рассказывала, — сказал он. — Точнее, я этого не знал точно, но догадывался. Она сегодня позже придёт ко мне и расскажет то же самое, я полагаю.

— Ты ещё не знаешь?

— Не до конца. Я знаю, что у меня изменился узор на сердцевине. Я знаю, что это что-то значит. Я не знаю точно, что. Иссара мне ещё не объясняла. Я ждал, что объяснит — и сейчас, я думаю, объяснит.

— То есть ты пока не знаешь, что у тебя начала делиться жемчужина.

Долгая пауза.

— Догадывался, — сказал он наконец. — Я драконов читал и слушал четыреста лет. Я не знаю этого как факт, я не наблюдал у себя этого ни разу, я даже у других не видел вблизи. Но я догадывался. Когда сегодня утром я смотрел в зеркало на свою грудь, я думал: «это похоже на то, о чём поют старые песни». А подтверждения у меня нет. И мне надо было услышать его не от себя, а от того, кто видит со стороны.