Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 26

— Иссара видит со стороны.

— Иссара видит. И она мне сегодня скажет.

Они помолчали.

— Аэдрис, — сказала Вера.

— Да.

— Это для тебя, насколько я понимаю, серьёзно.

— Это для меня очень серьёзно. Это не происходило со мной четыреста двенадцать лет. Это не происходило с императорами Лазурного Двора последние двести лет. Это редкое явление. Это не каприз. Это, как мне сейчас представляется, более серьёзное, чем диагноз грибка.

— Я знаю.

— И я хочу тебе сказать прямо сейчас одну вещь.

— Какую?

Он посмотрел на неё очень серьёзно. Не флиртуя. Не играя. Просто — посмотрел.

— Я не буду тебя ни к чему вынуждать, — сказал он. — Что бы ни происходило в моей жемчужине, это моё дело. Это не отменяет твоего выбора. Если ты завтра скажешь мне, что хочешь домой, — мы будем искать дорогу. Если послезавтра скажешь, что хочешь остаться, — будешь оставаться. Если хочешь меня лечить и больше ничего, — будешь лечить и больше ничего. Я уважаю это, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю это до того, как мы оба узнаем подробности от Иссары. Не после.

Вера долго на него смотрела. У неё в груди опять что-то странное случилось — не то сжалось, не то наоборот, расширилось. Она не разобрала.

— Спасибо, — сказала она. — Я это слышу.

— Хорошо.

Они посидели ещё минуту в молчании. Аэдрис взял свою чашку. Долил в неё из небольшого кувшина что-то горячее — не Вере, себе. Отпил. И вдруг сказал:

— А ты с кем-нибудь живёшь?

— Что?

— С кем-нибудь живёшь. У тебя дома.

— Сама. С Сёмой.

— Это та кошка, чёрная с белым пятном на груди.

— Это та кошка, да.

— А до неё?

— До неё была одна, рыжая. Она прожила восемнадцать лет. Сёма у меня третий год.

— Ты хорошая кошатница.

— Откуда вы знаете?

— Аэдрис. Не вы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты долго прожила с одной, восемнадцать лет — это много. И сейчас, когда новой, ты её взяла к себе и кормишь, и тебе по-настоящему важно, чтобы она была накормлена, пока тебя нет. Это не у всех. Многие люди в моей стране кошек просто терпят. Ты — нет.

— Это профессиональное.

— Это не профессиональное. Это ты. Профессиональное у тебя — это то, как ты сегодня прощупала мне ключицу. Ты прощупала её, как прощупывают сложный механизм. А с кошкой ты разговариваешь. Это разное.

Вера помолчала.

— Аэдрис. Это что — наблюдение или комплимент?

— Это наблюдение. Если в нём звучит как комплимент — это не моя вина, я не подбираю слова.

— Это комплимент.

— Тогда комплимент.

Она против воли улыбнулась.

— У вас, — сказала она, — четыреста лет тренировки. Я полагаю, вы знаете, как заставить женщину улыбнуться, даже если она очень устала и хочет спать.

— Я не четыреста лет тренировался. Я двести лет не разговаривал с женщиной так, как сейчас разговариваю с тобой. У меня к этому навыка нет. Если что и получается — это случайно, а не от мастерства.

— Хорошо. Тогда мы оба учимся.

— Тогда мы оба учимся.

Они посидели ещё. Вера наконец почувствовала, что устала по-настоящему — за этот длинный четвёртый день у неё было слишком много: разговор с Иссарой утром, встреча с Кай’ри, осмотр сейчас. Она встала.

— Я пойду готовить ванну на сегодня, — сказала она. — Восемь часов?

— Восемь часов.

— И я буду снаружи — не сидеть в углу, как в первый раз. Я сегодня уже видела всё, что мне нужно было видеть. Просто отметку поставлю и пойду.

— А я буду без тебя ходить в купальню и пить отвар?

— Сможете?

— Смогу.

— Тогда буду через день. Не каждый раз. Это будет правильнее — я не хочу выглядеть, как будто я живу у вас в купальне.

Аэдрис усмехнулся. Чуть-чуть, но усмешка была живая.

— Ты не выглядишь, как будто ты живёшь у меня в купальне. Это я выгляжу, как будто я хочу, чтобы ты у меня в купальне жила. Но я согласен — через день.

— Тогда до завтра.

— До завтра, Вера.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

Аэдрис всё ещё сидел в кресле, с чашкой в руке, и смотрел не на неё, а в окно — на оранжевое уходящее небо. Лицо у него было — впервые за всё это время — не одинокое. Просто тихое.

Вера тихо вышла.

Иссара пришла к нему через два часа.

Это было уже после девяти вечера — после серной ванны, которую он провёл без Веры (это, как он и сказал, оказалось вполне выполнимо), после мази и после отвара. Аэдрис сидел в своих покоях, в кресле у окна. За окном было темно, на небе — звёзды. Лампа на столике догорала.

В дверь постучали — негромко, по-знакомому.

— Войди, — сказал он, не поворачивая головы.

Иссара вошла. С тростью. Села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Они с Аэдрисом сорок лет знали друг друга достаточно хорошо, чтобы можно было обходиться без церемоний.

— Ваше Величество, — сказала она. — У меня к вам долгий разговор.

— Я знаю.

— Это про жемчужину.

— Я знаю и это.

Она посмотрела на него внимательно.

— Догадывался?

— Догадывался. — Он помолчал. — Когда я сегодня утром смотрел в зеркало, я увидел, что узор стал ещё сложнее, чем вчера. Я смотрел долго. И я вспомнил одну строчку из старой песни, которую отец пел мне в детстве, — про то, как у дракона раскрывается узор, когда жемчужина выбирает. Я тогда подумал, что это совпадение. Сейчас я думаю иначе.

— Это не совпадение, Ваше Величество. Это деление. У вас в груди делится жемчужина. Это редкое, серьёзное и не остановимое событие. Оно завершится через несколько месяцев — три или четыре, точнее не скажу. К концу процесса у вас образуется малая жемчужина, размером с горошину, которая будет лежать рядом с большой. Эта малая — для избранницы.

— Для Веры.

— Для Веры. У неё в ближайшие несколько дней должна проявиться метка — перламутровый узор на коже, повторяющий ваш. Когда метка проявится — это будет внешним подтверждением. До этого — только догадки.

Аэдрис долго молчал. Потом сказал:

— Иссара. Почему именно она?

— Не знаю, Ваше Величество. Я никогда не знала, по какому правилу выбирает жемчужина. Я наблюдала это явление дважды до вас. В обоих случаях у меня не было объяснения, почему именно эти женщины. Я могу только сказать — жемчужина видит то, что не видит ваш глаз. Она видит глубокое совпадение. Может быть, дело в её упрямстве. Может быть, в её ремесле — она с детства учится сопровождать живое существо до его последнего вздоха или до его выздоровления, и это особая дисциплина души, которая редка. Может быть, что-то ещё. Я не знаю.

— А я. Я в чём?

— А вы, Ваше Величество, наконец-то позволили себе устать настолько, чтобы рядом оказался кто-то, кто не побоится с вами этого разделить. Двести лет вы держали себя в форме одинокой статуи. Это, как мне кажется, исчерпалось. Вы открылись усталости. И в этой усталости — кто-то услышал.

— Это поэтично.

— Это правда. Я не умею быть поэтичной, я слишком долго живу.

Аэдрис помолчал.

— И что мне теперь делать?

— Ничего. — Иссара тихо улыбнулась. — Ваше Величество. Вы её узнаёте — пять дней знаете. Вы ничего не должны сейчас делать. Жемчужина будет делиться сама — без вашего участия. Метка у Веры проявится сама. Дальше — у вас будет несколько месяцев, чтобы узнать друг друга. После этого — если оба захотите — будет Связь. Если не захотите — жемчужина останется при вас, и больше никогда не выберет. Это серьёзно. Это нужно понимать.

— Я понимаю.

— И ещё одно, Ваше Величество.

— Что?

— Если хотите от меня практического совета — не торопите её. Не пытайтесь говорить с ней о Связи раньше, чем она сама заговорит. Она зрелая. Она во всём разбирается. Но она в чужом мире, она ещё в шоке, и у неё уже было покушение. Дайте ей время.

— Не буду. — Аэдрис устало откинулся в кресле. — Иссара. Я ей уже сказал сегодня кое-что в этом направлении.

— Что?

— Что я не буду её ни к чему вынуждать. Что её выбор — её. Что что бы ни происходило с моей жемчужиной — это моё дело, и не отменяет её выбора.