Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 30

Аэдрис замер.

Не двинулся, не дёрнулся, не отстранился. Просто замер всем телом, как замирает большое животное, когда хочет понять, безопасно или нет то, что с ним происходит. И потом — Вера это почувствовала ладонью раньше, чем услышала ухом, — у него перехватило дыхание. Не резко, не громко. Тихо, на полувздохе, как будто он собирался вдохнуть, и в середине вдоха забыл, для чего.

Вера хотела отнять руку. Не успела.

Аэдрис наклонился. Очень медленно — так медленно, что у неё было время отступить, если бы она хотела отступить. Она не отступила. Он наклонил голову к её шее — туда, где у неё за ухом начинается линия волос, заплетённых в косу, — и провёл носом по этой линии. Сверху вниз. От виска до ключицы. Не поцелуй. Не дыхание. Просто — нос. Дракон, нюхающий пару.

У Веры в груди что-то рухнуло.

Это длилось может быть три секунды. Может быть пять. Она ладонью чувствовала, как у него поднимается и опускается грудная клетка под чешуёй, и поднималась она часто — гораздо чаще, чем должна была. И ещё чувствовала — низом живота, без всякого участия рассудка, — как от того места, где его нос касался её кожи, по ней расходится тепло. Не профессиональный жар осмотра. Совсем другое.

И потом — Аэдрис отстранился. Сам. Без её движения.

Он откинулся в кресло. Закрыл глаза. Один раз очень глубоко и медленно вдохнул, потом так же выдохнул. Открыл глаза. Посмотрел на Веру.

— Извини, — сказал он. Голос у него был чуть ниже обычного. — Это было невежливо.

Вера стояла с поднятой ладонью в воздухе — она забыла её опустить.

— Это, — сказала она ровно, — было не невежливо. Это было спонтанно. Я тоже не очень понимаю, что я сейчас делала с твоим плечом.

— Я понимаю, что ты делала, — сказал Аэдрис тихо. — Я об этом и говорю. Я тебе пообещал тебя не торопить. Я не выполнил собственное обещание. У меня есть оправдание — это, наверное, жемчужина. У драконов в период деления обостряются инстинкты. Я последнюю минуту жил инстинктом, не рассудком. Это не очень почётно для меня и для моего обещания. Извини.

Вера медленно опустила руку. Села. Посмотрела ему в лицо.

— Аэдрис, — сказала она. — Я начала. Не ты.

— Ты не закончила.

— Не закончила. Но начала.

— И что это значит?

Вера долго думала, как ответить.

— Это значит, — сказала она наконец, — что я не возражаю.

Это было слово, которое она вчера за завтраком у Иссары решительно от себя отогнала. «Не возражаю» — это про чужой выбор, не про твой. Сегодня она его выбрала сама. Это было осознанное «не возражаю», и поэтому оно прозвучало по-новому.

Аэдрис посмотрел на неё очень долго.

— Хорошо, — сказал он. — Я слышу.

— И ещё одно, Аэдрис.

— Что?

— Это всё ещё не значит, что мы сейчас что-то решаем. Между нами по-прежнему есть пациент и лекарь, и эта роль для меня важна больше всего, что между нами есть ещё. Я хочу довести лечение. Я хочу понять, кто тебя травит, и закрыть это дело. После этого — мы поговорим о другом. А до этого — мне нужно, чтобы мы оба смогли продолжать работать.

— Согласен.

— И ты, пожалуйста, не извиняйся больше. То, что произошло, — это не ошибка. Это просто… раньше, чем нужно.

— Согласен.

Они посидели в молчании. Вера потом продолжила осмотр — теперь уже строго профессионально, без отвлечений. Аэдрис вёл себя как идеальный пациент. Они оба тщательно делали вид, что ничего пять минут назад не было. У Веры от этого делания вида хотелось одновременно смеяться и плакать.

Когда осмотр был закончен, она собрала инструменты.

— Аэдрис.

— Да.

— Завтра в десять утра — первая доза. Я приду сама с Седьмым Голосом и Иссарой. Тэо тоже будет. Шенн — если захочет. Я ему сказала, что у нас будет процедура, и пригласила. Это не публично. Это в покоях. Тебе нужно с утра не есть тяжёлого — лёгкий завтрак, фрукты, отвар. Тошнить, возможно, будет. Это нормально, мы будем готовы.

— Понятно.

— Я пойду.

— Иди.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

— Аэдрис.

— Да.

— Хорошо, что ты не торопишь. Это редко.

Он чуть кивнул. Ничего не сказал. Вера тихо вышла.

В коридоре она прислонилась спиной к стене и постояла минуту с закрытыми глазами. Сердце колотилось где-то у горла. Ладонь, которой она трогала его плечо, ещё чувствовала чешую. Линия за ухом, по которой шёл его нос, горела как маленький ожог.

В Восточных Покоях она была около девяти вечера. Тэо уже ушёл — у него были домашние дела, и она его отпустила пораньше. Стражники Аэдриса стояли у двери, как обещано, тихие и невидимые. Айри принесла лёгкий ужин и убрала, не задавая вопросов.

Вера разделась перед тем, как лечь. И, раздевшись, увидела.

На левой ключице, под тем самым местом, где висел перламутровый диск-жетон, на коже проступил узор.

Он был еле виден. Если бы она не сняла диск, она бы его не заметила. Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки. Завиток. Тот же узор, что у Аэдриса на груди, только меньше — может быть, в треть размера. Бледный. Свежий. Только-только проступающий.

Вера долго стояла перед маленьким зеркалом и смотрела.

Она не удивилась. Иссара предупредила, что это случится в ближайшие дни. Логика говорила, что после сегодняшнего эпизода в покоях Аэдриса это должно было произойти — что-то у него внутри активировалось, и у неё на коже отразилось.

Она не удивилась. Но она была поражена. Это слово точнее.

Она ещё постояла. Потом надела ночную рубашку — длинную, до пят, с узким воротом, который оставлял ключицы открытыми. Узор сквозь воротник был еле виден, но она его видела.

Она вышла. Прошла мимо Айри, которая ждала у двери.

— Айри. Госпожа Иссара ещё не спит?

— Кажется, ещё нет, госпожа.

— Я к ней.

— Я провожу.

Они дошли. Иссара действительно не спала — сидела в своей гостиной с одной маленькой лампой и тонким свитком на коленях. Когда Вера вошла, Иссара подняла глаза. Посмотрела. И сразу всё поняла.

— Покажи.

Вера села. Отодвинула воротник.

Иссара наклонилась. Посмотрела долго. Не касаясь. Потом выпрямилась.

— Так, — сказала она. — Это и есть метка.

— Я думала, она ярче.

— У молодых меток первые часы — еле видна. К утру будет ярче. К утру второго дня — отчётливо. Дальше — насовсем. Она у тебя будет до конца жизни, дочь моря. Если ты примешь Связь — она будет означать одно. Если не примешь — будет означать другое. Но она будет всегда.

— Хорошо. — Вера помолчала. — Иссара.

— Что?

— Я хочу к нему пойти. Сейчас. Сказать.

Иссара очень долго на неё смотрела.

— Иди, — сказала она наконец. — Это правильно. Только одно.

— Что?

— Не говори с ним сегодня о Связи. Не сейчас. Скажи ему просто, что она появилась. Покажи, если он попросит. И всё. Это много для одной ночи.

— Я знаю.

— Хорошо. Иди. Айри пусть тебя проводит до башни.

— Айри.

— Готова, госпожа.

В башню Вера поднялась около десяти вечера.

Стражники у двери, увидев её, не сказали ничего. Они её ждали — Айри, видимо, подала им знак. Один из них постучал в дверь. Не получив ответа сразу, постучал ещё раз.

— Войдите.

Голос Аэдриса был не сонный. Кажется, он тоже ещё не ложился.

Вера вошла. Он стоял у окна. Не в кресле — у окна. В той же лёгкой ночной рубахе, в которой Вера видела его на купальне. Босиком. Длинные серебристые волосы распущены по плечам.

Когда он повернулся и увидел её, у него ничего не изменилось в лице. Только он сразу понял, что она пришла не просто так.

— Что случилось?

— Аэдрис. Я с новостью.

— Слушаю.

Она подошла. Близко. Остановилась в трёх шагах. Расстегнула верхнюю пуговицу рубахи. Чуть-чуть отодвинула воротник, открывая левую ключицу.

— Появилась.

Он посмотрел. Долго.

Потом подошёл к ней — тоже близко, в шаге, не больше. Не прикасаясь. Просто посмотрел.