Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 31

Узор у неё на ключице, в свете единственной лампы, горел тонким перламутровым огоньком. Тот же завиток, что у него на груди, в треть размера. Они смотрели вместе. И впервые с момента её прибытия в этот мир ни один из них не спешил заговорить.

— Вера, — сказал он наконец. — Я не знаю, что сказать.

— Я тоже.

— Я обещал не торопить.

— Я знаю. Ты и не торопишь.

— Я сейчас стою и смотрю на тебя, и обещание становится сложнее.

— Я знаю.

Они помолчали.

— Аэдрис. — Она застегнула рубаху обратно. — Я пришла, чтобы ты знал. Это всё. Я не пришла говорить о Связи. Иссара сказала — не сейчас. Я с ней согласна. Я просто хотела, чтобы ты увидел. Сегодня же.

— Спасибо.

— Я пойду.

— Иди.

Она повернулась. Шагнула к двери. Сделала ещё шаг. Остановилась.

Потом — она сама себе не объяснила, зачем, — повернулась обратно. Подошла к нему. Близко. Положила ладонь ему на плечо — туда же, куда днём в кресле. И, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щёку.

Не в губы. В щёку — у самого виска, где кожа гладкая и тёплая, и где чуть пахнет тем горьковатым жасмином, которым у него в покоях всё пропитано. Очень короткий поцелуй. Может быть, секунда.

Аэдрис не двинулся.

Она опустилась на пятки. Опустила руку. Не глядя на него — потому что если бы посмотрела сейчас, не удержалась бы, — повернулась и пошла к двери. Не быстро, но и не задерживаясь. У двери оглянулась. Один раз.

Аэдрис стоял там же, где она его оставила. С ладонью у щеки, на том самом месте, куда она его поцеловала. Лицо у него было такое, какого она у него никогда не видела. Не одинокое. Не царственное. Не пациентское. Просто — человеческое, как будто кто-то снял с него все четыреста лет, и под ними остался он сам.

Она тихо закрыла дверь.

На лестнице, спускаясь обратно, Вера думала об одном.

«Так, — думала она. — Хорошо. Завтра — первая доза. Послезавтра — посмотрим результат. Через неделю он поправится. Через две — мы закроем дело Верана. А потом — мы поговорим.»

Она пришла в свои Восточные Покои. Легла. Метка на ключице тихо светилась. Перламутровый диск-жетон она положила рядом с подушкой. Лампа догорала.

Она заснула почти сразу.

И ей опять снилось море. Тёплое, чужое, голубое. И гигантская манта с тёмными пятнами, медленно плывущая над её сном. И теперь — в первый раз — рядом с мантой плыл маленький морской дельфин с перламутровыми глазами. Кай’ри. Они вдвоём вели её через какую-то длинную ровную воду, к которой не было видно ни берега, ни горизонта.

«Иди-иди-иди-иди-иди», — говорили они, не разжимая ртов.

День 8. Первая капля

Покои Аэдриса в этот день были полны людей.

Иссара — в кресле у дальнего окна, с тростью на коленях. Седьмой Голос — рядом со столиком, на котором стояла маленькая глиняная склянка. Тэо — у её локтя, держа в руках чистую льняную тряпку и серебряную ложечку. Айри — у стены, как всегда, едва заметная.

И Аэдрис. В кресле у окна. В лёгкой белой рубахе, расстёгнутой у горла. Спокойный. Он за неделю поправился настолько, что сегодня даже не побледнел в ожидании процедуры. Просто сидел и смотрел на Веру.

— Готов? — спросила она.

— Готов.

— Открой рот. Одна капля. Я отсчитаю. Ты задержишь во рту секунд пять, потом проглотишь. Потом запиваешь водой, потом сядешь спокойно. Если будет тошнить — скажи. Если онемеет язык — скажи. Если что-то ещё необычное — скажи. Любая реакция сейчас важна.

— Понятно.

Вера наклонилась. Серебряной ложечкой набрала из склянки одну каплю мутной жидкости. Поднесла к его рту.

И вот тут она увидела, что он смотрит на неё.

Не на ложку. На неё. На её лицо, очень близко к его лицу — она наклонилась, ложка была у его губ. У него вертикальные зрачки расширились — не от страха перед лекарством, она это уже умела отличать. От другого.

— Аэдрис, — сказала она ровно, профессиональным голосом. — Открой рот.

— Извини.

Он открыл рот. Вера капнула. Он закрыл. Считала: раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он сглотнул. Тэо подал воду — Аэдрис запил.

Минута тишины. Все шестеро в комнате молчали и смотрели на него.

— Как? — спросила Вера.

— Горько. Очень. Как ваш отвар, только хуже.

— Это хорошо. Значит, концентрация правильная. Что-то ещё?

— Подождём.

Они ждали. Иссара в кресле сидела не двигаясь. Седьмой Голос делал короткие пометки на маленьком пергаменте — он вёл свой протокол. Тэо смотрел на ложку, как будто проверял, не ошиблась ли она в дозе. Айри тихо принесла свежую воду в кувшине и поставила на столик.

Через шесть минут Аэдрис чуть-чуть побледнел.

— Тошнит, — сказал он.

— Это нормально. Дыши медленно. Если будет рвать — мы готовы, не сдерживай. Если просто тошнит — пройдёт через несколько минут.

Он закрыл глаза. Дышал. Медленно, через нос, с пятисекундной задержкой на выдохе. У него на лбу выступила тонкая испарина.

И тогда Вера сделала то, чего не планировала.

Она села на пол рядом с его креслом. Не на стул — на пол, на ковёр, прямо у его ноги. И положила свою ладонь поверх его ладони, которая лежала на подлокотнике. Не пожатие, не поглаживание — просто легла сверху. Тёплый вес. Знак: я здесь.

Аэдрис, не открывая глаз, медленно перевернул руку — и взял её ладонь в свою. Просто. Без давления. Они соединились пальцами, и его рука была чуть-чуть холоднее обычного — от тошноты сосуды сужались.

Иссара в кресле в дальнем углу очень тихо отвернула голову к окну. Седьмой Голос продолжал писать. Тэо смотрел в пол. Айри тихо вышла за свежим полотенцем. Все четверо в комнате одновременно решили, что они ничего не видят.

Прошло минут десять. Тошнота отступила. Аэдрис открыл глаза. Посмотрел вниз — на их сцепленные руки. Посмотрел на Веру.

Ничего не сказал.

Иссара тяжело поднялась из кресла. Тэо опустил серебряную ложечку на столик. Седьмой Голос свернул свой пергамент. Айри открыла дверь. Один за другим они вышли — не прощаясь, не оглядываясь, не делая церемоний. Как будто их и не было.

Дверь закрылась.

Аэдрис не отпустил её ладонь.

Вера, сидя на ковре у его ноги, тоже не отняла руку. Она просто сидела, смотрела на их пальцы — её узкие, его длинные, — и слушала, как у него под ладонью медленно успокаивается пульс.

Они так и просидели минут десять. Никто не сказал ни слова. У него постепенно вернулся цвет лица. У неё постепенно вышло из груди то напряжение, с которым она пришла на эту процедуру.

— Спасибо, — сказал он наконец. Очень тихо.

— За что?

— За то, что осталась рядом.

— Я бы и так осталась.

— Я знаю. За то, что не делала из этого медицинской манипуляции.

Она ничего не ответила. Просто чуть-чуть сжала его пальцы и потом отпустила. Встала. Собрала инструменты. У двери обернулась — он сидел в том же кресле, в той же позе. Только лицо у него было — теперь не больное и не царственное, а просто тёплое.

Она вышла.

День 9. Метка

Утром Вера проснулась от того, что левая ключица горела.

Это не было больно. Это было такое ощущение, какое бывает, когда место долго грело солнце, а потом потухло, — тепло остаётся под кожей. Она встала. Подошла к зеркалу.

Метка за ночь стала ярче. Завиток теперь был отчётливый — тонкие перламутровые линии светились ровным мягким светом, как будто у неё под кожей зажгли маленькую лампу. В зеркале — обычная женщина в ночной рубашке, с косой на плече, со светящимся узором на ключице.

Она долго смотрела.

«Ну вот, — подумала. — Теперь это видно.»

Через час она пришла к Аэдрису на утренний осмотр. Аэдрис её ждал в кресле, в той же лёгкой рубахе. Когда она вошла, он встал. Подошёл. Очень близко. И, не спросив разрешения, отодвинул воротник её рубахи. Не широко — просто настолько, чтобы стало видно метку.

— Стало ярче, — сказал он тихо.