Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 33

— Что было дальше?

— Профессор прожил у нас в клинике десять лет. Стал главной собакой курса. Все четыре наших года — мы у него росли. Он встречал нас по утрам, провожал по вечерам, спал на старом одеяле под рентгеновским кабинетом. У него был свой подоконник, своя миска, свой коврик. Когда мы выпускались, мы все четверо плакали — мы оставляли Профессора в клинике. Староста сказала: «Не плачьте. Он живёт здесь, ему хорошо.» И правда — Профессор прожил там до самой старости. Мы все приезжали к нему. Лена — раз в год. Маша — каждый месяц. Я — каждые два месяца, потому что мне было ближе. Оля переехала в Москву, но прилетала специально к нему.

— Он умер?

— Да. Год назад. Очень спокойно. На своём коврике под рентгеновским кабинетом. Староста позвонила мне и сказала, и я плакала, но это была не печаль. Это было — спасибо. Он прожил хорошую длинную жизнь. И всё началось с того, что Маша на втором курсе сидела с ним на батарее и грела его руками.

Аэдрис долго на неё смотрел.

— Это, — сказал он наконец, — самая лучшая история, которую я слышал за двести лет.

— Правда?

— Правда. Четыре девушки в маленькой комнате. Аптека ночью. Капельница на батарее. Собака, выросшая в клинике. Это жизнь. У нас тут такого не бывает.

— Не бывает?

— Не бывает четырёх студенток в одной комнате с одной собакой. У нас всё устроено иначе. У нас у каждого свой дом, своя кормилица, свой повар. У нас никто никогда не сидит на батарее. У нас в принципе нет батарей.

Вера тихо рассмеялась.

— Это правда грустно?

— Это правда грустно. У нас много хорошего, но такого — нет. У нас нет студенческих общежитий.

— Тогда я тебе сейчас одну вещь скажу. — Вера наклонилась через стол. — Самые счастливые годы моей жизни — это были эти четыре года в общежитии. С Леной, с Машей, с Олей, с Профессором, с холодным окном, с одной капельницей на батарее и с глюкозой, которую купили в круглосуточной аптеке. Если у вас этого нет — это и есть, наверное, ваш самый главный недостаток. У вас не из чего расти.

Аэдрис долго смотрел на неё.

— Я в этом, — сказал он наконец тихо, — с тобой согласен.

Они доели завтрак в тишине. Спешить было некуда.

День 11. Прогулка

В этот день Аэдрис впервые за год вышел из своих покоев.

Не в Совет. Не в Малый Зал. В сад. Просто пройтись.

Вера вела его. Они спустились по витой лестнице башни — медленно, потому что Аэдрис всё ещё ослаб после года болезни, и долгая нагрузка ему была тяжела. Стражники в тёмно-синем шли впереди и сзади. Тэо и Седьмой Голос — в десяти шагах позади. Иссара не пошла — сказала, что в её возрасте сады — это для тех, у кого ещё есть зубы наслаждаться запахами.

Когда они вышли в сад, Аэдрис остановился.

Сад был тот самый, через который Вера в первый день шла с Иссарой — с прудами у деревьев, с орхидеями, с павлинами с синими хохолками. Только сейчас было полуденно, и всё цвело. Жасмин — огромные тяжёлые цветы, открытые на солнце. Какие-то ярко-розовые с белыми полосами цветы, которых Вера не знала. Маленькие красные ягоды на деревьях, похожие на смородину. Запах был — Вера набрала полный нос и остановилась.

Аэдрис стоял рядом. Он смотрел вокруг с тем выражением, которое бывает у людей, которые год не были дома и наконец вернулись.

— Не дышал этим, — сказал он. — Год не дышал.

— Запах хороший?

— Запах мой. Это сложно объяснить. Это, наверное, как у тебя там запах твоего города. У меня — этот сад.

Он медленно пошёл по дорожке. Вера рядом — на полшага позади. Он остановился, подождал её. И, когда она поравнялась с ним, обнял её за плечи.

Не как пациент опирается на лекаря. Просто рукой за плечи, как берут женщину, когда идут с ней рядом. Тёплая, не давящая рука. Своя.

Вера ничего не сказала. Она просто пошла дальше — так же медленно, как он. Под его рукой.

— Это, — Аэдрис показал на дерево с маленькими красными ягодами, — это исса. Священное дерево Дома Серебряного Течения. Они говорят, что когда первый из их предков впервые ступил на эти острова, он сел отдохнуть под таким деревом, и ягоды его накормили. Поэтому исса под их защитой — никто не имеет права её срубить. Но любой имеет право съесть ягоду.

Вера сорвала одну. Маленькую, ярко-красную, тёплую от солнца. Положила в рот. Кисло. Очень кисло. Она поморщилась. Аэдрис тихо рассмеялся.

— Это потому, что незрелая. Они в основном кислые. Сладкими бывают раз в десять лет, в особо удачные годы.

— Я угадала с десятилетием.

— Ты угадала с климатом.

Они пошли дальше. Он показал ей жасминовое дерево — то самое, которое в его курильнице каждый вечер. Сказал, что у Дома Лазурного Двора оно растёт только в одном месте — в северном уголке этого сада, потому что для него нужна тень и влажность. Показал ей озеро лотосов — большое, с десятью видами лотосов, каждый из которых цветёт в своё время года, так что круглый год есть цветение. Показал маленький храм в дальнем углу — каменный, в форме раковины, очень древний. Сказал, что это храм Первой Императрицы, основательницы Дома, чьё имя в записях сохранилось, но кто она была на самом деле — никто уже не помнит.

— Ты ходишь сюда?

— Не хожу. Я не верю в Первую Императрицу. Я думаю, она миф.

— И всё-таки храм стоит.

— Стоит. На всякий случай.

Они вернулись к скамейке у пруда с лотосами. Сели. Аэдрис не отнял руку — теперь она лежала на её плечах. Не обнимая, но рядом. Просто рядом.

Вера сидела не двигаясь. У неё в груди было тёплое медленное счастье — какое-то очень чистое, без всяких ожиданий и без всяких страхов.

— Аэдрис.

— Да.

— Я в первый раз за одиннадцать дней чувствую, что я в этом мире живу. Не работаю, не борюсь, не лечу. Живу.

— Хорошо.

— Это, наверное, опасное чувство.

— Почему?

— Потому что я могу к нему привыкнуть.

Аэдрис помолчал.

— Привыкай, — сказал он наконец. — Я не возражаю.

Она ничего не ответила. Просто облокотилась немного на его плечо. И они сидели у пруда лотосов ещё минут двадцать, в полной тишине, под жасмином, среди этого странного, чужого, постепенно становящегося своим мира.

День 12. Балкон

В этот вечер она сама пришла к нему — без причины. Просто пришла.

Он стоял на балконе. Покои выходили на западную сторону, и в этот час солнце заходило прямо за горизонтом моря — окраска неба была такая, какой Вера в своём мире никогда не видела. Полосы — пурпурная, оранжевая, золотая, и потом сразу очень глубокая синева. Облака стояли неподвижно, как будто их кто-то нарисовал и забыл забрать. На воде — длинная серебряная дорожка от уже невидимого солнца к горизонту.

Аэдрис, услышав её шаги, обернулся.

— Ты пришла.

— Я пришла.

— Без повода?

— Без повода.

— Хорошо.

Он подождал, пока она подойдёт. Не двинулся ей навстречу. Когда она встала рядом с ним у балконных перил, он медленно — без всякой неловкости, как будто это было самое обычное движение в мире, — обнял её за плечи.

Не плотно, не собственнически. Просто рука легла, и осталась. Тёплая. Тяжёлая. Своя.

Вера, не глядя на него, прислонилась немного к его боку. И они молча смотрели на закат.

Прошло минут пять.

— Аэдрис, — сказала она наконец.

— Да.

— Расскажи мне про твой мир.

— Какой мир?

— Этот. Семь Течений. Всё. Я тут уже двенадцать дней, и я понимаю кусочки, но не вижу целого. Расскажи.

Он подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я начну с воды.

— С воды?

— С воды. У нас всё начинается с воды. Архипелаг — это семь больших островов и тысячи маленьких. Все они стоят в одном огромном тёплом море. Между островами — течения. Семь основных. Каждое течение — это, в нашем понимании, живое. У него есть характер. Есть привычки. Есть имя. Семь течений — это семь моих Домов. Каждый Дом был основан тем, кто первым проплыл от одного острова к другому по своему течению, и кто понял его особенности.