Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 32

— Да.

— Можно?

— Можно.

Он положил ладонь на её ключицу. Поверх метки. Полностью — большая мужская ладонь покрывала весь её узор.

И Вера замерла.

Это было не как позавчера, когда она сама гладила его плечо — рваное, нечаянное движение. Это было спокойное прикосновение. Он не дрожал, не торопился. Просто положил ладонь и держал.

Кожа под его ладонью у неё стала горячей. По всей метке — каждый завиток, каждая линия — расходилось тепло. Глубокое. Под кожей. Как будто внутри её груди что-то медленно поворачивалось, отвечая на это касание.

— Аэдрис, — сказала она. Голос у неё вышел не совсем её. — У меня сейчас сердце сто двадцать.

— Я знаю. У меня тоже.

— Это, я думаю, не очень похоже на осмотр.

— Это совсем не похоже на осмотр.

Он медленно — очень медленно — отнял руку. И, не отступая от неё, сказал:

— Я её чувствую через ладонь. Не как кожу — как отклик. Метку. Жемчужина и метка — они в один голос. Это странно. Я раньше думал, что это поэтическое преувеличение в старых песнях. Сейчас я думаю иначе.

— И что — в один голос?

— Тёплое и тихое. Как когда стоишь у воды летним вечером и слушаешь, как она дышит. Я не могу объяснить лучше. У меня нет слов.

Вера ничего не ответила. У неё своих слов тоже сейчас не было.

Они так и стояли — близко, лицом к лицу, без касания. И ему нужно было сделать одно движение, чтобы оказаться у её губ. И ей — одно движение, чтобы оказаться у его.

Никто этого движения не сделал.

Она поставила ему стул. Села напротив сама. И на этот раз осмотр прошёл совсем спокойно — она знала, чего от себя ожидать, и он знал, чего ожидать от себя. Они были взрослые. Они умели держать руки при себе, когда нужно.

Они оба это делали с очень большим усилием. Это тоже было видно.

День 10. Завтрак

На третий день после первой дозы Айри принесла в покои Аэдриса два прибора.

Вера, войдя, удивилась. Аэдрис, перехватив её взгляд, спокойно сказал:

— Я попросил. Если ты не возражаешь.

— Я не возражаю.

— Тогда садись.

Низкий стол был накрыт просто. Свежие фрукты — местные, незнакомые Вере. Тёплый хлеб с какими-то семенами. Сыр. Маленькая глиняная чаша с золотистым мёдом. Две чашки с горячим — пряным, с мятой.

Они сели по обе стороны стола. На полу, на низких подушках, как тут принято. Айри тихо вышла. Они остались вдвоём.

— Это что? — Вера показала на странный фрукт — округлый, размером с детский кулак, с тёмно-зелёной кожурой и красноватыми разводами.

— Это камо. Морской плод.

— Морской — в смысле, растёт у моря?

— В смысле, растёт из моря. Это водоросль, которая каждые сорок лет цветёт. Цветок превращается в плод, плод прибивает к берегу, его собирают. Один плод даёт пятнадцать-двадцать вот таких. Это считается у нас деликатесом. Их редко едят.

— Почему?

— Потому что их сложно собирать. Цветение водоросли — раз в сорок лет. Если ты пропустил время — ждёшь ещё сорок лет.

Вера взяла камо. Понюхала. Пахло тёплым морем и чем-то солёно-сладким — Вера никогда такого запаха не нюхала.

— Как его едят?

— Сначала открой. Большим пальцем. По верху.

Она открыла. Изнутри фрукт оказался белым, с тонкими голубыми прожилками, влажным, светящимся изнутри слабым жемчужным светом — как будто и фрукт здесь, в этом мире, тоже был жемчужный. Запах усилился.

— Теперь рукой. Без ножа. Большим пальцем выложи мякоть на хлеб. Тонким слоем. С мёдом.

Она сделала. Намазала. Откусила.

И на мгновение забыла, что она вообще в чужом мире. Это был вкус, который у неё на родине не существовал в принципе. Сначала — солёное, очень тонкое, как самые лучшие морские устрицы. Потом — сладость, медовая, цветочная. Потом — короткое горьковатое послевкусие, как от хорошего шоколада. И всё это держалось на языке ещё минуту после того, как она проглотила.

— О, — сказала Вера. Тихо. — О, это.

— Хорошо?

— Хорошо. Это очень. Хорошо.

Аэдрис смотрел, как она ест. Очень внимательно — и при этом без всякого нажима, как смотрят, когда рады. Себе он тоже намазал — гораздо толще, чем ей. Сел напротив. Ел тоже.

— Аэдрис, — сказала Вера, когда первый камо был доеден. — Расскажи мне про что-нибудь обычное.

— Что значит обычное?

— Не про жемчужину. Не про политику. Не про болезнь. Что-нибудь, что у тебя в жизни просто было. Что-то хорошее.

Он подумал.

— Когда мне было шестнадцать, — сказал он наконец, — я впервые ушёл в драконью форму без сопровождения. Над морем. Один.

— Расскажи.

— До этого меня учили четыре года. Сначала — выходить в драконью форму у берега, не отплывая. Потом — у берега, но в воде. Потом — у берега, в воде, и совершать первые броски в воздух. Я к тому времени уже летал, но только с отцом или с дядей рядом. А в шестнадцать у нас, у драконьих детей, есть право первого полёта. Это значит — отец отпускает тебя одного. Никто не сопровождает. Ты летишь, куда хочешь. Возвращаешься, когда хочешь. Это первый раз в жизни, когда ты сам.

Аэдрис помолчал. Вера видела по его лицу, что он сейчас не во дворце, а там, в шестнадцатилетнем небе.

— Я выбрал юг. Полетел вдоль большого течения. Тогда лето было раннее, и под водой ещё стояли стаи серебряной рыбы — миллионы, целые облака. Я нырял в них. Знаешь, что это? Ты — длинный, в крыльях, входишь в стаю, и она вокруг тебя расступается серебром. Тысячи маленьких рыб, отражающих солнце, обтекают тебя со всех сторон. И ты летишь сквозь них прямо под водой, и они тебя касаются — еле-еле, как касается дождь. А потом ты выскакиваешь из воды вверх — и они выскакивают за тобой, и на секунду в воздухе вокруг тебя — серебряный дождь. Сотни рыб в воздухе одновременно. И солнце на них. И небо.

Аэдрис чуть улыбнулся. Глазами.

— Я тогда так шесть часов летел. Не мог остановиться. Думал — теперь я знаю, зачем меня сделали драконом. Не ради государства. Не ради Дома. Ради вот этого. Ради того, чтобы войти в стаю серебряной рыбы и вылететь из неё в небо.

— А что отец сказал, когда ты вернулся?

— Отец меня встретил у причала и спросил: «Ну?». Я сказал: «Серебро.» Отец сказал: «Я знаю.» И больше мы об этом никогда не разговаривали. У нас в семье это считается личным — первый полёт. О нём не говорят. Я только сейчас тебе рассказал, потому что ты спросила.

Вера долго смотрела на него.

— Я очень рада, что спросила.

— Я тоже.

— А ты ещё летаешь так?

— Не часто. Последние годы — почти нет. Раньше летал. Сейчас, наверное, опять буду.

— Когда?

— Не знаю. Когда буду готов.

Они помолчали. Доели первый камо. Аэдрис открыл второй — на двоих.

— А ты? — спросил он. — Расскажи мне теперь.

Вера подумала.

— У нас на втором курсе ветеринарной академии, — сказала она, — мы с подружкой нашли на дороге щенка. Совсем маленького, кожа да кости, с торчащими лопатками. Кто-то выбросил из машины — мы видели, как машина уехала. Это было поздней осенью, моросил дождь, было холодно. Щенок был чёрный, с белой грудкой, и он не плакал, не скулил — просто лежал в луже и смотрел на нас вверх. Я думала — он умрёт через час.

Она помолчала.

— Мы его принесли в общежитие. Мы тогда жили в общежитии вчетвером — я, Лена, Маша и Оля. У нас было маленькое кубло на четвёртом этаже, две кровати, два стола, один стул, и комендантша, которая запрещала держать животных. Мы положили щенка на полотенце на батарею. Лена пошла в круглосуточный аптечный — купила глюкозу для капельниц, шприцы, какие-то нити. Маша сидела рядом со щенком и грела его руками. Оля пошла к старшим курсам — выпрашивать инструменты. Я к тому времени уже умела ставить капельницу — мы летом проходили практику в клинике, и я там делала это много. Поставила. Щенок принимал. Через два часа он впервые поднял голову.

Аэдрис слушал внимательно. Не перебивал.

— Мы его три недели прятали от комендантши. Кормили из шприца. Назвали — Профессор, потому что у него были такие умные глаза, как будто он всё про нас понимает. Через три недели его наконец нашла комендантша. Шум, крик, угрозы выселить. Тогда наша староста курса — суровая женщина, доктор ветеринарных наук, такая, какую все боялись, — узнала. Она пришла к комендантше, посмотрела на Профессора, посмотрела на нас, и сказала: «Это будет собака клиники. Я её беру под свою ответственность.» Комендантша ничего не смогла возразить.