Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 39

— Что?

— Мы сбежали из своей собственной столицы. Я император Семи Течений, я двадцать третий в своей линии, у меня под рукой все Великие Дома — и мы только что вышли из города так, как уходят беглецы. Это первый раз в истории Лазурного Двора, чтобы император уходил из своей столицы тайком.

— Это плохо?

— Это очень странно. Но это правильно. Я бы и во второй раз сделал то же самое.

Он помолчал.

— Вера.

— Да.

— Я объявил тебя главой Дома. Я хочу, чтобы ты знала: если ты через четыре недели решишь, что не хочешь, — Дом останется за тобой формально, но я не буду требовать ничего. Ни Связи, ни Обряда, ни возвращения. Ты сможешь жить где захочешь, делать что захочешь, и Лазурный Двор будет тебя обеспечивать до конца жизни. Это твоё право как главы Дома. Никто его у тебя не отнимет.

— А ты?

— А я буду жить как жил.

Вера долго на него смотрела.

— Аэдрис, — сказала она наконец. — Я не сбегу.

— Я не предлагал.

— Я говорю — на всякий случай. Чтобы ты понимал. Я еду на этот остров не для того, чтобы потом сбежать обратно. Я еду, чтобы понять, могу ли я остаться навсегда. Это разная мотивация. Я хочу, чтобы ты это слышал в первый же день.

Он медленно — очень медленно — улыбнулся. На этот раз — открыто и широко. Вера такой улыбки у него не видела.

— Я слышу, — сказал он.

— Хорошо.

Они ещё постояли у окна. Сар-Аммат становился всё меньше. Лазурный Двор был уже только тонкой белой полоской на горизонте.

В каюту тихо постучали. Налани приоткрыла дверь.

— Ваше Величество. Глава Дома. У нас всё чисто. Никаких преследователей. Море — наше до самого острова. Если ничего не изменится — будем там завтра к вечеру.

— Спасибо, Налани, — сказал Аэдрис.

— Не за что, Ваше Величество.

— Налани.

— Что?

— На корабле — без «Ваше Величество». Аэдрис. Идёт?

Налани коротко улыбнулась. Тем же дерзким, белым.

— Идёт, Аэдрис.

Она ушла. Дверь закрылась.

Аэдрис повернулся к Вере. Сар-Аммат за окном был уже маленьким — тонкая золотистая полоска на горизонте. Корабль шёл ровно. Ветер пел в снастях. И впервые за весь этот длинный, длинный день они остались по-настоящему вдвоём — без свидетелей, без угрозы, без необходимости играть.

Аэдрис подошёл к ней. Близко. Очень близко. Положил одну ладонь ей на затылок — под косу, у самой шеи, тем же жестом, что и вчера. Второй — на поясницу. Притянул к себе.

И поцеловал.

Это было не вчерашнее. Вчерашнее было первое — пробное, серьёзное, обещающее. Это — наконец-то. Он наклонился, и его рот накрыл её рот сразу, без проб, без вопроса. Его язык вошёл глубоко, нашёл её язык, и взял. Это был поцелуй не равных двух людей, которые согласились попробовать, а мужчины, который очень долго себя сдерживал и теперь сорвался.

Вера почувствовала это телом. Через тонкую дорожную тунику она прижалась к нему — и через тонкую же ткань она почувствовала, что он горит. Что он, длинный и сильный, прижатый к ней всем телом от груди до бёдер, не просто хочет — он готов прямо сейчас. Что если она сейчас сделает любое движение в сторону кровати — он пойдёт за ней. Что у него на это сорвалось бы любое самообладание, которое он до сих пор держал четыреста лет.

Это её не испугало.

Это её подзарядило.

У неё в груди что-то рухнуло, и в животе и ниже разлилось горячее. Она прижалась к нему ещё ближе — сама, инстинктивно, всем телом, — и его ладонь на её затылке сжалась крепче. У него вырвался короткий, низкий звук — почти стон, очень тихий, в её рот, — и от этого звука у неё подкосились колени.

Поцелуй длился. Долго. Она ладонью попала ему под распущенные серебристые волосы у затылка, и через них чувствовала тепло его кожи, и это тепло было гораздо горячее обычного. Его вторая ладонь медленно — медленно, потому что он держал себя из последних сил, и она это чувствовала, — соскользнула с её поясницы ниже и легла на ягодицы. Прижала её к себе — крепко, всем телом, бёдрами к бёдрам. Вера через ткань туники почувствовала его — твёрдого, готового, прямо под её животом. У неё вырвался короткий звук — она сама себя не услышала. Он замер. Не отпустил. Просто замер на секунду, как замирает мужчина, который понял, что у него ещё есть выбор — и который вот-вот его не сможет сделать.

Когда он, наконец, отстранил губы — очень медленно, почти неохотно, — у них обоих перехватило дыхание. Он не отнял ладонь с её затылка. Не отпустил ягодицы. Лоб у её лба. Дыхание в один воздух. У него в глазах сейчас стояло то, чего Вера у него за все четырнадцать дней не видела, — голое, простое, мужское желание, не прикрытое ни ролью, ни четырьмястами годами, ни короной.

— Вера, — сказал он тихо. Голос у него вышел низкий, чуть хриплый. — Это, наверное, надо остановить.

— Я думаю, надо.

— Иначе у меня через минуту не будет сил остановить.

— Я понимаю.

— Я хочу до острова.

— Почему?

— Потому что на корабле тонкие стенки, и я не хочу, чтобы вокруг нашего первого раза было двенадцать пар чужих ушей. И потому что мы только что бежали из Сар-Аммата. Я не хочу первого раза, когда у меня в голове ещё Веран. Я хочу — чисто. На острове чисто. И ещё — туда я не возил никогда никого. Если ты туда едешь со мной — это значит со мной. Я хочу, чтобы первое произошло именно там.

— Я тоже.

— До острова — сутки.

— Я считала.

Он чуть улыбнулся. Медленно. Прижал лоб к её лбу ещё на секунду. Потом — с видимым усилием — сделал маленький шаг назад. Не убирая ладонь с её затылка, не отпуская ягодиц. Просто разорвав плотный контакт груди и бёдер.

У Веры подкашивались колени, и сердце колотило где-то у горла. Она это видела по его лицу: у него — то же самое.

— Аэдрис.

— Да.

— Я не возражаю против сейчас.

Он закрыл глаза. Медленно вдохнул через нос. Открыл. Сказал ровно:

— Вера. Если ты сейчас это повторишь, я тебя уложу на эту кровать в течение пятнадцати секунд.

— Я это понимаю.

— Тогда не повторяй.

— Хорошо.

Она тихо рассмеялась. Это вышло у неё чуть охрипшим смехом. Он тоже улыбнулся — впервые с напряжением, потому что улыбаться сейчас ему было непросто. Но он улыбнулся.

— До острова, — сказал он. — Сутки. Это очень долго.

— Очень.

— Но это правильно долго.

— Да.

Он, наконец, отнял ладонь с её затылка. Со спины. Сделал ещё один шаг назад. Они стояли в каюте на расстоянии вытянутой руки, и оба тяжело дышали, и оба смотрели друг на друга глазами, в которых не оставалось ни сомнения, ни вопроса.

— Я пойду, — сказал Аэдрис. — На палубу. Воздух. Мне сейчас нужен воздух.

— Иди.

Он пошёл к двери. У двери обернулся.

— Вера.

— Что?

— Я очень рад, что ты тут.

— Я тоже.

Он вышел. Дверь тихо закрылась.

Вера села на кровать. У неё дрожали руки. Не от страха — от того другого, что у неё под ключицей сейчас горело сильнее, чем за всё время в этом мире. Метка под рубахой пылала. В животе и ниже всё ещё горело.

Остров появился из моря как зелёная горбатая спина.

Это произошло на закате второго дня плавания. Вера стояла у борта рядом с Налани. Кай’ри был на носу — он первым увидел остров и сказал спокойным голосом: «Налани. Видно.» Через пять минут полоска зелени поднялась из воды для всех.

Один холм по центру — невысокий, поросший лесом. Узкая полоска белого песка по периметру. С восточной стороны — единственная бухта, защищённая двумя каменными лапами. В бухте — деревянный причал. На причале — две фигуры, стоявшие неподвижно, как будто ждали корабль уже несколько часов.

— Старые слуги, — сказал Аэдрис, подойдя к ней сзади. — Хаак и Меле. Муж и жена. Они здесь живут постоянно, охраняют остров между моими визитами.

— Они нас ждали?

— Я отправил гонца утром. Они знали, что мы прибудем сегодня к вечеру. Они подготовили дом.