Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 52

— Это больно?

— Тебе — нет. Тебе будет тепло. Очень тепло, может быть, на грани. Но не больно. Когда жемчужина войдёт и начнёт растворяться — у тебя метка вспыхнет ярко, может быть, на минуту. Потом погаснет до обычного. Это значит — получилось.

— А тебе?

— Мне — да, чуть-чуть. Когда малая жемчужина уходит из меня — это как когда отдаёшь что-то очень своё. В груди от этого на минуту пусто. Это пройдёт. И большая жемчужина у меня останется. Я не теряю себя. Я просто делюсь.

— Хорошо.

— И самое важное, Вера. Жемчужина будет лежать в раковине. Если ты в какой-то момент поймёшь, что не хочешь, — ты просто не возьмёшь её. Не протянешь руку. Тогда я подниму раковину, верну жемчужину себе, и мы уйдём домой, и всё останется как было. Жемчужина не сделает тебя своей против твоей воли. Она будет ждать, пока ты сама её возьмёшь. Если не возьмёшь — это твоё право.

Вера посмотрела ему в глаза. В свете двух костров и луны его вертикальные зрачки были широкие, тёмные, спокойные.

— Я возьму, — сказала она.

— Я знаю. Я всё равно должен был сказать.

— Я знаю, что должен был. Спасибо.

Он кивнул. И сказал:

— Тогда — начнём.

Он отступил на шаг. Закрыл глаза. И начал частичное превращение.

Вера видела это вблизи впервые так — не издалека, как на воде. По его коже от шеи вниз прошла волна перламутра. Чешуя расползлась шире обычного — теперь она покрывала почти весь торс. Шея вытянулась — не сильно, но заметно. Плечи стали шире. Черты лица чуть-чуть изменились — стали тоньше, резче, благороднее. Глаза — целиком стали драконьими: большие, узкие, чисто-голубые. Руки остались человеческими, и тело осталось стоящим на двух ногах — он не уходил в полную драконью форму. Он остановился ровно посередине: получеловек-полудракон, серебристо-голубой, мерцающий в свете костров.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И заговорил — голосом, который был ниже и резонировал иначе:

— Смотри.

Он положил ладонь себе на грудь — на сердцевину. На секунду прикрыл глаза. И Вера увидела, как у него под чешуёй, у самой грудины, что-то медленно, плавно поднялось — от груди вверх, к основанию шеи, к горлу. У него по лицу прошло сильное, глубокое чувство — не боль, а что-то, для чего у Веры не было названия.

Он наклонился над плоским камнем. Над раскрытой раковиной. Открыл рот.

И из его горла, с длинным тёплым выдохом, в углубление раковины легла жемчужина.

Она была размером с крупную виноградину. Идеально круглая. Перламутровая — но не белая: внутри у неё медленно играли те же розовато-голубые и серебристые переливы, что Вера видела на линзе Шенна, на чешуе Аэдриса, на самой раковине. Она лежала в углублении и светилась — слабым, ровным, живым светом. Она была тёплая — Вера это видела даже не касаясь: воздух над раковиной чуть дрожал, как над тёплым камнем.

Аэдрис выпрямился. Отступил на шаг от камня. И сказал — тихо, своим драконьим голосом:

— Вот она. Подойди. Посмотри. И реши.

Вера подошла к камню. Наклонилась над раковиной.

Жемчужина лежала перед ней — маленькая, тёплая, живая. Кусок дракона. Кусок Аэдриса — четырёхсот лет его жизни, его памяти, его одиночества, его драконьей сущности, спрессованный в горошину перламутра. Она лежала и ждала.

Вера смотрела на неё долго.

Она не думала в эту минуту ни о Связи, ни о Доме, ни о трёхстах годах жизни, ни о Веране, ни о том мире, из которого её сюда забросило. Она думала о том, что вот сейчас, протянув руку, она сделает то, после чего не будет дороги назад. И о том, что она хочет это сделать. Не потому что её притащило море. Не потому что жемчужина выбрала. А потому что она, Вера Колосова, ветеринар из Владивостока, тридцати лет, посмотрев на эту маленькую тёплую вещь, поняла одно: она не хочет жить ни одного дня дальше без того человека, чья это жемчужина.

Она протянула руку. И взяла жемчужину с раковины.

Жемчужина легла ей в ладонь — тёплая, гладкая, чуть тяжелее, чем должна быть вещь такого размера. Она лежала в её ладони и тихо светилась.

— Я взяла, — сказала Вера. Голос у неё вышел не совсем её. — Аэдрис. Я взяла.

— Я вижу. — Он подошёл к ней. Близко. Драконьи глаза — огромные, чисто-голубые, и в них — Вера это видела отчётливо — человек. Тот самый. — Теперь — прими её. Положи её себе в рот сама. Я буду рядом. Я буду держать тебя. Проглоти спокойно — не разжёвывая, как глотают большую виноградину. Дальше она пойдёт сама.

Вера подняла жемчужину к губам.

Аэдрис обхватил её — одной рукой за спину, второй ладонью лёг ей на затылок, под косу, у самой шеи, тем жестом, который Вера знала уже как самый его. Он держал её — бережно, твёрдо, близко. Их лица были рядом.

Вера положила жемчужину в рот.

Жемчужина легла ей на язык — тёплая, почти горячая, но не обжигающая. И Вера почувствовала, что она живая — не как камень, а как что-то, у чего есть своё тихое, медленное движение.

Вера проглотила.

Жемчужина пошла вниз — спокойно, легко, как глотают большую виноградину. Прошла горло. Прошла глубже. И — Вера это чувствовала каждой клеткой — пошла не в желудок. Она свернула. Она пошла вверх и влево — внутри её грудной клетки, против всякой анатомии, против всего, что Вера знала про человеческое тело за одиннадцать лет практики. Жемчужина шла к её левой ключице. К метке.

И когда она дошла — у Веры под кожей, под левой ключицей, вспыхнуло.

Не больно. Аэдрис не соврал. Это было — тепло. Очень сильное, очень глубокое тепло, на грани того, что можно вынести, но не за гранью. Метка под её кожей загорелась — Вера видела это даже не глядя, через ткань платья: перламутровый узор вспыхнул ярко-ярко, залил светом всю левую сторону её груди, и этот свет был живой, пульсирующий, тёплый.

Вера ахнула. Не от боли — от полноты. У неё в груди, там, где всю её жизнь было обычное человеческое устройство — сердце, рёбра, лёгкие, — появилось что-то ещё. Маленькое. Тёплое. Своё. Кусок другого существа, который теперь был в ней и который был её.

И в тот же момент — через эту новую тёплую точку — она вдруг почувствовала Аэдриса.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала — прямо, изнутри, как чувствуют собственную руку. Она почувствовала его радость — огромную, тихую, глубокую, заполнившую его всего. Она почувствовала его облегчение — четыреста лет одиночества, которые в эту секунду закончились. Она почувствовала его любовь к ней — не как слово, а как факт, как температуру, как вес. И она поняла, что он сейчас, в эту же секунду, точно так же чувствует её — её изумление, её полноту, её собственную, поднимающуюся откуда-то из самой глубины, любовь.

Они стояли в круге из белых камней, между двумя кострами, под полной луной, лицом к лицу. Метка на её ключице горела. Жемчужина в её груди оседала на своё место. И между ними — впервые — была связь: не метафора, не чувство, не слово, а реальный, физический, навсегда протянутый мост.

Аэдрис медленно вернулся в человеческую форму. Чешуя сошла. Шея укоротилась. Глаза снова стали наполовину человеческими. Перед Верой опять стоял мужчина. Серебристые волосы. Простая тёмная рубаха. Босой, на тёплом песке.

Он не сказал ничего.

Вера смотрела на него — и через связь чувствовала всё, что он сейчас не говорил и не показывал лицом. У него лицо было спокойное, почти неподвижное — он умел держать лицо четыреста лет, и держал его и сейчас. Но внутри, в том месте, которое теперь было открыто для Веры, у него происходило такое, чего никаким лицом не передать: будто рушилась — медленно, беззвучно, целиком — стена, которую он строил вокруг себя четыре столетия. И за этой стеной не было ни горечи, ни тьмы, ни пустоты, которых он, может быть, сам всю жизнь боялся там найти. За ней был просто он — живой, тёплый, очень уставший от одиночества человек, который наконец-то перестал быть один.

И Вера, чувствуя это, поняла: ему сейчас не нужно ничего говорить и ничего показывать. Она и так знает. Это и есть Связь.