Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества (СИ) - Ник Сия - Страница 53

— Аэдрис, — сказала она тихо.

— Я здесь, — сказал он. Голос у него был ровный, но Вера через связь слышала, чего ему стоила эта ровность.

— Я тебя чувствую.

— Я знаю. Я тебя тоже.

Аэдрис посмотрел на неё. И — Вера это почувствовала раньше, чем увидела, — у него внутри что-то наконец отпустило совсем.

Он притянул её к себе. Наклонился. И они поцеловались — в круге из белых камней, между двумя кострами, под полной луной. И это был не первый их поцелуй, и не самый страстный, и не самый долгий. Но это был первый поцелуй, в котором каждый из них чувствовал, что чувствует другой. И от этого он был — ни на что не похож.

С края круга, у костра, Кай’ри смотрел на них. Он стоял неподвижно, очень прямо, как стоят за самых дорогих. Лицо у него было — Вера потом, обернувшись, это увидела — взрослое, спокойное и очень серьёзное. Он не плакал и не улыбался. Он запоминал — так, как запоминают то, что будут хранить и пересказывать через сто лет.

А из тени у леса смотрели Хаак и Меле. Меле держала Хаака за руку. Они стояли молча — двое старых, проживших на этом острове всю жизнь, видевших Аэдриса молодым и одиноким все двести двадцать лет. Они дожили до этой ночи. Им этого было достаточно.

Они вернулись в дом поздно.

Костры на берегу Хаак потушил. Круг из белых камней остался — он, сказал Хаак, останется тут навсегда, как остаётся каждый круг Связи. Раковину Меле бережно закрыла — теперь, пустая, она станет реликвией Дома Морского Утра, и её будут передавать детям и внукам.

В доме было тихо и тепло. Кай’ри ушёл к себе — он на пороге своей комнаты обернулся, посмотрел на Веру и сказал просто: «Спасибо, что позвала меня. Я этого никогда не забуду.» И ушёл. Хаак и Меле тоже разошлись.

Вера и Аэдрис вошли в свою спальню. Закрыли дверь.

И впервые легли вместе — связанными.

Это было не как раньше. Раньше близость между ними была близостью двух людей, которые тянутся друг к другу. Сейчас — между ними был мост, и всё шло в обе стороны одновременно.

Аэдрис снял с неё платье — медленно, бережно, через голову, чтобы не задеть метку. И, снимая, Вера почувствовала двойное: своё — как ткань уходит с её кожи, — и его, как он видит её при свете единственной свечи, и как у него от этого перехватывает дыхание. Она почувствовала его желание не как догадку по его лицу, а прямо, изнутри, как своё собственное. И поняла, что и он сейчас чувствует её — её ответное, поднимающееся откуда-то из глубины тепло.

Он целовал её — медленно, очень внимательно, как делал всё в этой жизни. Шею. Линию плеча. Ключицу с меткой — там он задержался дольше всего, и Вера почувствовала сразу три вещи: прикосновение его губ, ответный жар метки и — через связь — как этот жар отзывается у него под рёбрами, в большой жемчужине. Три ощущения встретились где-то посередине, в одной точке, и Вера тихо выдохнула его имя.

Он повёл губами ниже — по груди, по рёбрам, по животу, не пропуская ничего, не торопясь ни на секунду. Каждое его прикосновение Вера получала дважды: как своё ощущение от его губ и как его ощущение от её кожи — гладкой, тёплой, отзывающейся под ним. Это было — она потом не могла подобрать слова — как будто её удовольствие и его удовольствие перестали быть двумя разными вещами. Когда ему было хорошо от того, что он делал, — ей становилось хорошо от его «хорошо». И наоборот. Это шло по кругу, нарастало само себя, без остановки.

Вера сама потянулась к нему — провела ладонями по его груди, по тёплой чешуе на боках, по плечам, по серебристым распущенным волосам. И каждое её прикосновение возвращалось к ней его ощущением: она чувствовала, как ему хорошо под её руками, и от этого хотела касаться его ещё.

Когда он наконец вошёл в неё — это произошло после долгого, очень долгого подведения, после того как она уже сама подвинулась под ним и притянула его к себе обеими руками, — Вера снова, как и в первый раз на острове, почувствовала, что подходит. Только теперь это было ещё глубже: теперь она чувствовала не только то, как он движется в ней, но и то, что он при этом чувствует. И он — её. Они смотрели друг другу в глаза и не отводили взгляд, и каждый видел в глазах другого своё собственное отражённое удовольствие, удвоенное, возвращённое назад.

Аэдрис двигался медленно. Очень медленно — потому что спешить им теперь было совершенно некуда, у них было триста лет впереди, и эту первую связанную ночь он растягивал, как растягивают самое лучшее. У него ладонь была под её затылком. Метка на её ключице горела ровным светом, заливая перламутром обоих. И когда они подошли к краю — они подошли к нему вместе, не по очереди, а одновременно, потому что через связь иначе уже и не получалось: его нарастание было её нарастанием, и наоборот, и они на этой общей, удвоенной волне сорвались в один и тот же миг.

Это было — Вера потом не могла объяснить, и Аэдрис не мог, и они оба это признавали, — это было больше, чем тело. Тело было только частью. Главное было в том, что они впервые были не двое. Они были — двое, ставшие связанными, и каждый чувствовал каждого, и ни один из них больше никогда в жизни не будет по-настоящему один.

Когда всё стихло, они лежали рядом — она на его груди, он обнимал её одной рукой. Рана у него на боку, заживающая, была с другой стороны, и Вера машинально, даже сейчас, лежала так, чтобы её не задеть. Лекарь в ней не выключался никогда.

— Аэдрис.

— Да.

— Я тебя чувствую даже сейчас. Когда мы просто лежим.

— Я знаю. Я тебя тоже. Это так теперь будет всегда.

— Это не утомляет?

— Нет. — Он подумал. — Это как… у тебя же есть твоё собственное тело. Ты его всё время чувствуешь — руки, ноги, дыхание. Но это тебя не утомляет, потому что это ты. Вот так же — теперь я чувствую тебя, и это меня не утомляет, потому что ты теперь — тоже в каком-то смысле я. И я — ты.

— Это красиво.

— Это правда. Красиво — потому что правда.

Они помолчали.

— Аэдрис.

— Да.

— Мы теперь муж и жена?

— По законам Архипелага — да. С момента, когда ты проглотила жемчужину. Связь — это и есть брак. У нас нет отдельной свадьбы, как, наверное, у вас. Связь — это всё сразу.

— Значит, я замужем.

— Значит, ты замужем.

Вера тихо рассмеялась — в его грудь.

— Если бы мне полтора месяца назад сказали, — проговорила она, — что я выйду замуж за дракона, путём проглатывания жемчужины, на острове, под луной, в круге из белых камней, со свидетелем — морским оборотнем…

— Ты бы не поверила.

— Я бы вызвала тому человеку врача.

Аэдрис рассмеялся — настоящим смехом, грудным, и Вера почувствовала этот смех и ухом, прижатым к его груди, и изнутри, через связь. Это было — самое удивительное ощущение в её жизни: чувствовать чужой смех как свой.

— Вера.

— Да.

— Спасибо.

— Перестань мне говорить «спасибо». Ты это говоришь третий месяц подряд.

— Я буду говорить это ещё триста лет. Привыкай. Это часть нашей… как ты это называла… профессиональной близости.

Она засмеялась снова. Он обнял её крепче. За окном стояла полная луна, и метка на её ключице тихо, ровно, счастливо светилась перламутровым светом, и где-то у него под рёбрами в ответ светилась большая жемчужина, и они оба это чувствовали, и оба засыпали с этим чувством.

«Лазурное Утро» вошло в гавань Сар-Аммата на пятьдесят восьмой день после того, как Вера впервые открыла глаза в этом мире.

Она стояла на палубе рядом с Аэдрисом. Город приближался — белый, рассыпанный по холмам, с Лазурным Двором на дальней скале и тонкой нитью водопада. В первый раз Вера увидела этот город из носилок, ничего не понимая, перепуганная, в чужой одежде, с одним желанием — проснуться. Сейчас она смотрела на него с палубы императорского корабля, в простом дорожном платье, с камнем из истока под левой ключицей, с меткой, которая горела тихо и ровно, и с маленькой тёплой жемчужиной в груди, которая делала её женой человека, стоявшего рядом.