Бастард Александра 4 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 19

На мою пламенную речь Главкий наморщился, словно откусил половину лимона, и, отобрав лук у стрелка, наложил стрелу.

— Уходи, царь, не искушай судьбу! — Он натянул тетиву, демонстрируя серьезность своих намерений.

Защита вокруг меня сразу же еще уплотнилась, образуя стену щитов, но я поднял руку, успокаивая всех.

— Ладно, Главкий, мы уходим. Ты сам выбрал свою судьбу, но я верен своему слову, и до заката каждый, кто решится, может покинуть Амфиполь с оружием и нажитыми деньгами.

Последние слова я впечатываю особенно четко, поскольку считаю, что эпироты могут и не захотеть вступить в мое войско, а вот оружие и броня для каждого нынешнего воина — такая большая ценность, что и не переоценить. Щит, панцирь, меч и копье — все это копится из поколения в поколение, передается от отца к сыну, и восполнить такую утрату за короткую жизнь воина практически нереально. А кому нужен наемник без оружия⁈ Правильно, никому! Тогда зачем воину-наемнику цепляться за жизнь, если возможности заниматься своим ремеслом у него не будет. Без заработка тут не прожить, пособие по безработице никто не заплатит, и голодная смерть — это не фигура речи. Поэтому я и делаю столь щедрое предложение, дабы вычеркнуть из голов бойцов Главкия фатальный настрой типа — все равно помирать, так уж лучше в славном бою, чем в позорной и голодной безвестности.

Закрываясь щитами, медленно отходим назад, постоянно сканируя глазами верхушку стены. Для щитоносца увидеть момент выстрела — уже полдела, но противник соблюдает неписанные правила. Никто не пытается выстрелить исподтишка, и мы выходим из зоны обстрела.

На лицах ждущих меня командиров написано явное облегчение и скрытое осуждение одновременно, мол, действия твои одобряем, но зачем самому-то так рисковать. Сказать мне такое вслух они не могут, я ведь царь, могу и осерчать. На подобную дерзость мог бы отважиться только Эней, но его здесь нет, и, значит, нравоучений не будет.

Обвожу довольным взглядом своих офицеров и подначиваю их.

— Ставлю десять к одному, что сдадутся еще до заката. Кто готов поспорить?

Аристолеон и Леонид лишь пожимают плечами, мол, все в воле Олимпийских Богов, а Феодот вдруг разошелся.

— Ааа, была не была!

Сунув два пальца в висящий на поясе мешочек, он выудил оттуда большую серебряную тетрадрахму и, подкинув ее в воздух, поймал на лету.

— Один к десяти? До заката? — смотря мне в глаза, он повторил условия и, получив от меня подтверждающий кивок, решительно прорычал. — Ставлю!

Раскрыв ладонь, Феодот показал монету, на что Леонид осуждающе покачал головой, а Аристолеон сгреб тетрадрахму с широкой лапы синтагматарха и посмотрел на меня. У меня с собой денег нет, но, раз уж я это затеял, то, вытащив из ножен свой меч, подаю его наварху рукоятью вперед.

Меч хорошего железа многократной перековки, стоит даже дороже сорока драхм, так что я с уверенностью ставлю его на кон. Наварх принимает оружие и, проведя пальцем по отточенному лезвию, поднимает глаза к небу.

— Что ж, посмотрим! До заката не так уж долго осталось.

Солнце уже опустилось за крыши домов, но до заката, на вскидку, еще час-полтора. Я сижу на дубовой колоде во дворе ближайшего к площади дома. Феодот с Гурушем жарят на вертеле тушку курицы, а только что вернувшийся Леонид докладывает, как обстоят дела в городе.

— Мой царь, как ты и приказал, я отправил дальние дозоры по всем дорогам, что ведут к Амфиполю. Как на восток, так и на запад. В самом городе ворота закрыты, на всех башнях дозорные смотрят в оба. Убитых за два дня фракийцев я приказал закопать в общей могиле сегодня, а своих похороним завтра, с восходом. — Чуть замявшись, словно подсчитывая, он все же выдал цифру. — У нас потерь немного. Убитых пятеро, и еще раненых два десятка. Асклепиад (врач) Гедросий ими уже занимается.

На все это я удовлетворенно киваю, а таксиарх продолжает.

— Вокруг кораблей тоже выставили охрану, но Аристолеон недоволен, говорит, надо бы их в море вывести, уж больно они тут на берегу уязвимы. Испереживался весь, сказал, что там, у реки, будет ночевать вместе со своими.

«Пожалуй, прав наварх-то! — мысленно соглашаюсь с Аристолеоном. — Надо будет поутру отправить корабли в море, а заодно и крепость Эйон занять. Устье реки надо держать под контролем».

Краем глаза замечаю, что жарящий мясо Феодот все чаще стал поглядывать на солнце, которое уже полностью скрылось за крышами домов.

«Переживает бедняга! — с усмешкой подтруниваю над синтагматрахом. — Кому ж охота со своими кровными расставься!»

В этот момент слышу крик дозорного с крыши и поднимаю голову.

— Ворота открываются!

По двору несется надрывный вопль, но я особо не тревожусь. На площади дежурит вторая синтагма аргираспидов под командованием Приама, и ее вполне достаточно, чтобы сдержать любую попытку прорыва.

Неторопливо поднимаюсь и с усмешкой киваю Феодоту.

— Пошли, узнаем, кому из нас подфартило.

Тот, с тоской посмотрев на уже подрумянившуюся курицу, с сомнением зыркнул на Гуруша.

— Справишься?

Дальше я уже не слышу и выхожу со двора. Сразу за мной Леонид и десяток охраны. Феодот, на ходу затягивая пояс с мечом, пристраивается последним.

Едва выхожу на площадь, то с первого же взгляда вижу, что волноваться не о чем — это не попытка прорыва. Появившаяся из ворот храма пятерка воинов демонстративно складывает свои мечи на землю и только после этого направляется в нашу сторону.

Синтагма Приама тем не менее копий не опускает, показывая, что готова перейти в атаку в любой момент.

Бросаю на ходу Приаму — ничего не предпринимать без приказа, а сам выхожу вперед и спокойно дожидаюсь, когда подойдет пятерка парламентеров.

Те останавливаются в пяти шагах, и от всех начинает говорить высокий воин с густой черной бородой во фракийском шлеме.

— Я, сотник Ситалк, приветствую тебя, Великий царь Геракл! — Он изобразил глубокий поклон, и его сотоварищи тоже начали дружно, но неумело кланяться.

Не тороплюсь отвечать на приветствие, а стоящий рядом Леонид склоняется к моему уху.

— Трое бородатых — фракийцы, а те двое, что держатся чуть позади — эпироты. — Немного помолчав, он добавил еще. — Главкия чего-то не видно.

Я уже начинаю догадываться, почему с переговорщиками нет их командира. И обхожусь без приветствия.

— Так с чем пришел-то, сотник?

— Так это… — Тот озабоченно запустил пятерню в бороду. — Ты сказал, ежели до заката, то выпустишь с оружием.

Он выразительно посмотрел на красную полосу горизонта, мол, мы успели. Это понятно, но у меня остались вопросы, и я не спешу облегчать ему жизнь.

— А командира вашего отчего не видать? — Пытливо всматриваюсь в лицо фракийца, а тот тяжело вздыхает.

— Мы Кассандру служили честно, но воевать против тебя, Геракл, уговору не было. — Он мрачно насупился. — Общество поразмыслило да так Главкию и сказало, мол, хотим принять предложение царя и уйти. А он в ответ что…! Давай браниться да грозиться. Слово за слово… В общем, вон он там, за воротами, лежит вместе со своими ближниками.

Бородатый оглянулся назад и, найдя глазами эпиротов, натужно выкрикнул.

— Ведь так, братья?

Двое эпирских воинов дружно закивали, мол, все так и было, никто Главкия убивать не хотел. Мне по большому счету все равно, так было или нет. В честной драке Главкия зарезали или ударом в спину на всякий случай, чтобы воду не мутил.

Мне без разницы, но мое молчание бородатый воспринимает как сомнение, и в его голосе появляется нервозность.

— Ты обещал, царь… — начинает он, но я обрываю его на полуслове.

— Я свои обещания не забываю, — Грозно нахмурив брови, обвожу воинов строгим взглядом, — напоминать мне не надо. Слово мое крепкое, как сказал, так и будет. Можете уходить с оружием и имуществом, что на себе унесете, мои бойцы препон чинить не будут.

Напряжение спало с лица фракийца, но он все еще в некотором замешательстве.