Зимние странники - Клементс Тоби - Страница 5

– Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…[19]

Преодолев почти сто ступеней, Томас через люк выбирается на грубо отесанный деревянный пол, усеянный птичьим пометом. Его оглушает бой раскачивающегося прямо над ним колокола. Он ползком пробирается к окну с заснеженным подоконником, смотрит вдаль.

Никого и ничего.

За стенами приората над болотами поднимается рассветная хмарь – плывет молочная пелена, в которой растворяется граница между землей и небом. В этой белой мгле темнеют лишь голые ветви боярышника, хотя местами под порывами морозного ветра клубится туман, и в редеющей наволоке проступают неясные очертания, которые тотчас же исчезают.

Томас осматривает округу из других окон башни, расположенных по сторонам света: картина везде одна и та же. Всадников нигде не видно. Внизу отворяются и быстро закрываются ворота для нищих, впуская многочисленных послушников, которые по зову колокола идут в монастырь из окрестных хозяйств.

Наконец колокол затихает, но в ушах Томаса все еще стоит звон.

– Брат Томас! – окликает его декан из внутреннего двора. – Видишь что-нибудь?

– Нет, ничего, брат!

Снизу доносится цоканье железных подков идущей по двору лошади, на которой восседает недовольный брат Роберт.

– Дорога свободна? – снова кричит декан.

Томас отвечает не сразу. Ждет, когда брешь в тумане – окно, в которое он видит простирающиеся внизу заснеженные поля, – достигнет дороги, пролегающей по грунтовой насыпи. Наконец в просвете появляется дорога. На ней только следы давних путников, которые в следующее мгновение снова накрывает белая мгла.

– Никого, – сообщает он.

Декан подает знак открыть ворота, и брат Роберт на лошади выезжает из обители. Декан вслед осеняет его крестным знамением. Ворота захлопывают, запирают на засов. Томас смотрит, как Роберт, горбясь, опустив голову, удаляется по дороге и исчезает в тумане.

Впервые оказавшись на колокольне, Томас видит приорат с высоты птичьего полета. Стена разделяет обитель на две половины – мужскую и женскую, которые сообщаются между собой через вращающееся окно в оконном доме – встроенном в стену восьмиугольном кирпичном здании. Надзор за этим окном возложен на самого старого каноника общины. Оно зарешечено, чтобы братья и сестры не видели друг друга. Через него монахини передают каноникам пищу и выстиранное белье. Подобное окно, только меньшего размера, есть и в стене, разделяющей на две половины неф. Через него во время мессы передаются освященные хлеб и вино – Тело и Кровь Христовы. Таким образом, можно сказать, две общины кормят друг друга.

Брат Барнаби идет по двору и машет Томасу – выражает дружеское участие. Томас невольно улыбается. Из всех братьев в монастыре он наиболее близко сошелся с Барнаби. Тот – добрый малый, сын торговца шерстью. Правда, от пива постоянно пьянеет и язык не может держать за зубами – любому готов выболтать почти все, что знает.

Томасу вспоминаются события ранних утренних часов. Он услышал, что по дороге едут верховые, лишь тогда, когда те пришпорили коней. Повинуясь инстинкту самосохранения, он припал к земле, а когда все-таки поднялся, увидел двух монахинь. И снова инстинктивно хотел отвести взгляд, подчиняясь установлениям святого Гильберта, но почему-то не отвернулся – этого он не мог объяснить даже самому себе.

Что заставило его кинуться к всаднику – к всадникам? Непонятно. Это было безумие. Он иллюминатор, рисовальщик. Он привык сидеть, склонившись над псалтирью, и наносить контуры рисунков, грунт, чернила, краску, шлифовать расслаивающиеся золотые пластины. Это его работа, его сущность.

И все же тогда его охватила дикая ярость, и с того момента, как он покинул укрытие и метнул боевой посох, Томас знал, что его оружие достигнет цели – ударит в наездника, и ударит сильно.

Он вспоминает угрозы всадника, которыми тот сыпал из-за ворот, пытаясь донести до них нечто большее, нежели ужасающие подробности задуманной расправы, – нечто такое, что делало его угрозы еще более пугающими. Но вот что? Какие слова он употребил, в какой последовательности? Томас напрягает память. Бесполезно.

Он затруднился бы сказать, долго ли находится на башне, стоя на коленях под колоколом. Привычный ход жизни в монастыре нарушен, богослужения не совершаются. Каноники заняли позиции у стен, монахини прячутся в церкви.

Томас задумывается о двух сестрах. Он видел лицо лишь одной из них – той, что швырнула ведро. Оно было свирепым – иначе не скажешь. Вторую монахиню он мог бы узнать только по ее восхитительным четкам. Томас не посмел открыто рассматривать ее. Это первые женщины, что попались ему на глаза за последние пять лет.

Вскоре у него от голода сводит живот, он чувствует острую потребность облегчиться. Уже собирается крикнуть, чтобы его сменили на колокольне, и осекается. Его ухо улавливает необычный шум.

Что это? Ветер? Нет. Шум – ритмичный барабанный бой – доносится издалека, с восточной стороны. Из-за тумана ничего не видно, но шум, теперь уже непрерывный, приближается, звучит громче, крепчает, напоминая… что? Скрежет, скрип, лязг, все вместе.

А потом он видит и источник шума.

Сначала кажется, будто дорога уплотняется, темнеет, становится более выпуклой, потом туман, плывущий над болотистой пустошью, ненадолго рассеивается, и Томас вздрагивает, замечая всадника.

Тот на мгновение появляется и исчезает. Томас начинает сомневаться в себе. Обман зрения?

Нет. Вон опять его силуэт. Менее отчетливый, но вполне зримый.

Затем всадник снова выступает из тумана. На этот раз он довольно близко, и Томас различает детали. Конь серой масти. Красный плащ. Следом на ломовой лошади трясется великан. За ним катит повозка, груженная сеном. За повозкой еще два всадника едут бок о бок. За этой парой череда других. Томас сбился со счета. Хвост колонны теряется в тумане. Она может быть сколь угодно длинной.

На всех воинах одинаковые белые накидки. Некоторые вооружены длинными копьями, у других за плечами боевые молоты и билли[20]. Один всадник держит знамя, висящее замерзшими складками.

Томас пытается сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Он вскакивает на ноги, хватается за язык колокола и принимается бить им по его медной стенке.

Во дворе появляется декан.

– Идут! – кричит Томас. – Целое полчище!

– Сколько?

– Не сосчитать. Много сотен.

Декан как будто съеживается. Томас отворачивается. Если б он не узнал всадника в красном, тогда еще можно было бы надеяться, что солдаты проедут мимо, что они держат путь куда-то в другое место. Но нет, вон он, верхом на коне серой масти, а за ним великан. А в повозке на соломе, теперь видит Томас, лежит какой-то парень. Зажимает лицо руками, конвульсивно дергаясь при каждом толчке.

Всадник в красном пришпоривает коня, отделяется от колонны и исчезает из поля зрения Томаса за стеной привратницкой. Слышатся крики. Потом послушники, охраняющие вход в монастырь, оборачиваются к декану – ждут его распоряжений. Томас слов не разобрал, но декан вдруг словно цепенеет. Потом жестом велит открыть ворота, и послушники принимаются отодвигать засов.

Что они творят? Глупцы.

– Остановитесь! – кричит Томас. Никто не поднимает к нему головы. Про него забыли.

Ворота распахиваются, пропуская в монастырь всадника в красном и великана. Послушники пятятся, всадники останавливаются во дворе перед привратницкой. Сидят, молчат. Потом к ним выходит приор, и первый всадник, перенеся ногу через седло, спешивается, но как-то неуклюже. Ранен? Всадник с минуту что-то говорит приору, жестикулирует, один раз касается своего лица. Приор напряженно внимает ему, потом оборачивается и обращается к декану. Тот качает головой. Затем поднимает глаза к колокольне, где стоит на коленях Томас. Великан выходит из ворот и мгновением позже возвращается, ведя под уздцы лошадь, впряженную в повозку.