Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 25

У меня в голове щелкает список.

Не кричать. Не оправдываться. Не говорить «это бывший муж с любовницей». Не пугать сотрудников. Не дать проверке превратиться в спектакль, где я эмоциональная сорокапятилетняя женщина, которую легко вывести из равновесия одним словом «отравление». Слово, кстати, мерзкое. В пекарне оно звучит как оскорбление. Можно сказать, что я плохо одета, устала, резко отвечаю и не умею выбирать мужей. Все переживу. Но сказать, что у меня люди травятся выпечкой, — это уже не по семейной части, а по рукам.

Я снимаю сумку с плеча и передаю Алисе.

— Держи.

— Мам…

— Алиса, спокойно. Ты садишься в зале с Ксенией и ничего не выкладываешь, никому не пишешь, папе не звонишь. Просто сидишь. Если начну превращаться в дракона, кашлянешь.

— У тебя нет драконьего режима, у тебя есть режим «все вышли и закрыли дверь».

— Вот его и будем сдерживать.

Дочь кивает. В глазах злость, но держится. Я вижу, как она смотрит на проверяющих, на Рому, на Лену, на вход. Она уже не просто моя девочка, которая приехала на выходные. Она понимает, что это удар. И понимает, кто за ним стоит. Ужасное взросление. Без выпускного платья, без красивой речи, без торта. Просто с утра пораньше — Роспотребнадзор и жалоба об отравлении.

Ксения бледная. Но не убегает. Сжимает свою сумку и смотрит на мужчину с папкой.

— Это они, — шепчет она.

— Кто?

— В таблице был пункт про жалобу на десерт. Я видела черновик. Там фигурировал крем.

Отлично. Крем. Утро стало еще вкуснее.

Я подхожу к проверяющим.

— Доброе утро. Я Марина Соколова, владелец пекарни. Покажите, пожалуйста, документы: основание проверки, распоряжение, удостоверения.

Мужчина с папкой смотрит на меня внимательно. Видимо, ожидал либо панику, либо возмущение. Получил женщину в пальто, без завтрака, с четвертым днем развода на лице и четким запросом документов. Сочувствую. Я сегодня и сама ожидала кофе, а не это всё.

— Доброе утро, — говорит он. — Старший специалист Ковалев. Поступила жалоба на пищевое отравление после употребления продукции вашей пекарни. Мы проводим внеплановую проверку по факту обращения.

— Понимаю. Документы.

Он достает папку. Показывает распоряжение, удостоверение, жалобу. Я фотографирую всё. Не скрытно, а спокойно.

— Я веду фиксацию, — говорю. — У нас идет юридический спор, поэтому все действия фиксируются.

Ковалев поднимает глаза.

— Какой спор?

— Бизнесовый и семейный. К качеству продукции отношения не имеет, но к жалобе может иметь прямое отношение. Все пояснения дам письменно. Сейчас готова предоставить журналы, документы на сырье, температурные листы, медкнижки сотрудников, записи камер и остатки продукции по вчерашней смене.

Одна из женщин, невысокая, с темными волосами и очень острым взглядом, слегка кивает. Вот ее я оцениваю сразу. Не сочувствует, не верит, не осуждает. Смотрит профессионально. Такие люди любят порядок. Хорошо. Порядок у нас есть. Я могу забыть поесть, могу два дня ходить на злости и кофе, могу захотеть ударить бывшего мужа папкой по голове, но журналы у меня ведутся. Рома ругается, Лена ворчит, Маша забывает ручку, но журналы ведутся. Потому что пекарня — это не только запах хлеба. Это еще температура холодильника в шесть утра, маркировка крема, сроки, накладные и медосмотр, который сотрудники считают личным оскорблением организма.

— Лена, — говорю. — Журнал бракеража, температурный, медкнижки. Рома, не останавливаем кухню, но всё, что уже приготовлено, не выдавать до отбора. Маша где?

— Едет, — отвечает Лена.

— Пусть сразу поднимает записи вчерашней продажи и камеры.

— Поняла.

Алиса с Ксенией садятся за дальний столик. Дочь держит мой телефон и свою сумку, как два вида оружия. Ксения смотрит на проверяющих и явно борется с желанием спрятаться под стол. Я ее понимаю. Под столом сегодня многие бы посидели. Желательно с кофе.

Ковалев открывает жалобу.

— Согласно обращению, гражданка приобрела у вас вчера около шестнадцати часов эклеры с кремом и тарталетки. После употребления почувствовала резкое ухудшение самочувствия, тошноту, температуру. Обратилась к врачу.

— Имя гражданки?

— В обращении указана Анна Тихонова.

Ксения за дальним столом резко поднимает голову.

Я замечаю, но не реагирую сразу. Хорошо. Значит, имя знакомое. Еще одна нитка.

— Чек приложен? — спрашиваю.

— Да.

Ковалев показывает копию.

Я смотрю на номер чека. Лена подходит ближе, бледнеет, но молчит. Умница.

— Лена, кассовая программа. Проверь номер.

Через минуту она открывает продажу.

— Чек вчера в 16:07. Но тут не эклеры и не тарталетки. Тут четыре булочки «Мамин ход», два багета и запеканка творожная.

Ковалев смотрит на экран.

— Покажите.

Лена разворачивает монитор. Я фотографирую чек, сверку, время.

— Эклеры вчера в шестнадцать часов уже закончились, — говорю. — Тарталетки были сняты с витрины в пятнадцать тридцать из-за окончания срока реализации по внутреннему стандарту, хотя по нормам могли стоять дольше. У нас есть запись. Партия списана сотрудником, остатки утилизированы. Можем поднять акт.

Темноволосая проверяющая впервые смотрит на меня с легким интересом.

— Вы списываете раньше нормативного срока?

— По некоторым позициям да. Я не люблю, когда ягода стоит и делает вид, что она еще бодрая. Клиенту всё равно, что по бумаге можно. Ему есть.

— Акт покажете.

— Покажу.

Ковалев делает пометку.

— Тем не менее жалоба есть, проверку провести обязаны.

— Я не спорю. Работайте. Но прошу зафиксировать несоответствие жалобы и чека.

— Зафиксируем.

Вот и хорошо. Первый зуб у жалобы уже треснул. Не сломался, рано радоваться. Но треснул.

Проверка идет по всем углам.

Они смотрят холодильники, маркировку, сроки, температурные листы, моют руки и проверяют, где у нас стоят санитайзеры, как хранятся яйца, где мука, как подписаны кремы, кто сегодня на смене, когда проходили медосмотр. Рома сначала нервничает так, что едва не роняет контейнер с маслом, потом берется за себя. Я вижу, как он выпрямляется, когда темноволосая проверяющая говорит, что маркировка на кремах сделана правильно. Мужчина вырос на глазах. Еще час такой проверки, и он сам начнет читать санитарные правила на ночь.

Лена держится прекрасно. Голос ровный, документы дает быстро, лишнего не говорит. Алиса с Ксенией за столом молчат. Ксения периодически что-то пишет на листке. Я вижу имя: Анна Тихонова. Значит, не просто знакомое. Очень хорошо.

Андрей приезжает через двадцать минут.

Входит без резких движений, в темном пальто, с телефоном в руке. Осматривает зал, проверяющих, меня, Алису. На мне взгляд задерживается дольше. Я не спрашиваю, кто ему сообщил. Рома? Лена? Алиса? У нас уже коллективная система оповещения имени моей независимости.

Он подходит не ко мне, а к дальнему столику, где сидят Алиса и Ксения. Говорит им что-то тихо. Алиса кивает. Потом он остается у окна, не вмешивается. И этим опять делает правильно. Если бы подошел сразу и начал разговаривать с проверкой, Олег получил бы новый аргумент: Лавров рулит моей пекарней. А он просто стоит. Свидетель. Деловой союзник. Видный у окна, как сказала бы Нина Павловна, чтоб ей икалось спокойно.

Ковалев смотрит на него.

— Это кто?

— Свидетель и представитель стороны, заинтересованной в арендном споре, — отвечаю. — В деятельность кухни не вмешивается.

Андрей поднимает на меня взгляд. Вижу в нем смешинку. Представитель стороны. Вот тебе, Лавров, официальный статус. Не «мужчина, который хочет меня». Не «тот, от чьих рук у меня вчера сбилось дыхание». Представитель стороны. Очень безопасно. Для протокола.

Для тела — нет.

Ксения вдруг встает и подходит ко мне, пока проверяющие уходят на кухню.

— Анна Тихонова была в прошлой схеме, — говорит тихо. — В кафе «Мята». Она писала жалобу на отравление. Тогда тоже был чек, но не совпадал состав заказа. У меня есть скрин.