Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 6

— Все работаем, — говорю.

Голос звучит ровно.

Лена кивает.

Рома уходит на кухню.

Маша снова берется за тарталетки.

И только Нина Павловна, проходя мимо меня к выходу, тихо произносит:

— Если что, я все видела плохо, но слышала хорошо.

— Нина Павловна.

— Что? У меня возраст. Я могу путаться в показаниях в нужную сторону.

Я впервые за утро смеюсь. Коротко. Сухо. Но смеюсь.

Андрей выходит следом и становится у витрины как обычный клиент. Вот просто берет кофе, платит, выбирает еще булочку с корицей. Лена смотрит на него с интересом, но молчит. Профессионал. Хорошая девочка. Зарплату ей надо поднять, если после развода останутся деньги.

— Вам с собой? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает Андрей. — Я посижу.

Я оборачиваюсь.

— Посидишь?

— Я клиент.

— Андрей.

— Марина, я купил кофе. У меня есть законное право на столик.

— У тебя дела.

— Есть ноутбук.

Он садится у окна, достает ноутбук и открывает его с таким видом, будто в пекарне у нас не семейный вулкан, а обычный коворкинг с выпечкой. Я могла бы выгнать. Но не выгоняю. Не потому, что нуждаюсь в охране. А потому, что после ухода Олега воздух все еще дергается, как после хлопка двери, и наличие в зале спокойного взрослого мужчины делает это дерганье тише.

День идет рывками.

Я звоню поставщику и выжимаю скидку за недостающую муку. Звоню бухгалтеру Наталье Петровне и прошу поднять все документы по заявке в торговый центр. Она сначала удивляется, потом, услышав мой голос, перестает задавать лишние вопросы. Хороший бухгалтер — это человек, который понимает по интонации, когда лучше молча открыть базу.

Потом звоню юристу с визитки. Записываюсь на консультацию на вечер. Потом снова работаю. Принимаю заказ на торт для юбилея, ругаюсь с курьером, подписываю накладные, меняю ценник на тарталетки, потому что ягоды подорожали так, будто их собирали лично под музыку. Все как обычно. И именно это обычное удерживает меня на ногах.

Олег пишет в одиннадцать сорок.

«Ты устроила цирк. Вечером поговорим нормально».

Не отвечаю.

В двенадцать десять:

«Вероника написала заявление на увольнение. Довольна?»

Смотрю на сообщение. Нет, Олег. Довольна я была бы, если бы ты двадцать два года не врал, не тащил любовницу в мою пекарню и не пытался украсть у меня дело жизни под видом развития. Но для смс это длинно. Да и бесплатно объяснять ему очевидное я уже устала.

Не отвечаю.

В двенадцать тридцать звонит Алиса.

Вот тут сердце бьет сильнее.

На экране ее фотография: дочь в смешной шапке, с кофе, улыбается. Моя девочка. Девятнадцать лет, взрослая, колючая, умная, еще не знающая, как сильно взрослые могут испортить утро одной фразой.

Я выхожу в подсобку.

— Привет, мам.

— Привет. Ты поела?

— Мам.

— Все, молчу. Что случилось?

Пауза.

— Папа звонил.

Конечно.

Олег умеет бежать впереди собственной правды. Двадцать два года практики.

— Что сказал?

— Что ты устроила скандал в пекарне, выгнала Веронику и хочешь разрушить бизнес. Мам, что происходит?

Я закрываю глаза.

Вот он, момент, которого я боялась больше разговора с Олегом. Дочь взрослая, но она наша дочь. Ее нельзя посадить на кухне, дать какао и сказать: «Папа был плохим мальчиком». Ей девятнадцать. Она поймет. И именно это хуже. Потому что понимание иногда больнее незнания.

— Алиса, папа мне изменил, — говорю спокойно. — С Вероникой.

Тишина.

Не телефонная. Живая, тяжелая. Слышу, как она дышит.

— Ты уверена?

Вопрос нормальный. Правильный. Но режет.

— Да.

— Он признался?

— Молчанием. И поведением. Этого достаточно. Подробности я тебе не буду сейчас вываливать.

— А бизнес?

— Папа подал заявку на новую точку без моего согласия. С расчетами Вероники. Они хотели заменить часть нашей выпечки заморозкой и повесить это на бренд.

— Что?

Вот тут в ее голосе появляется не детская боль, а взрослая злость. Дочь у меня может простить многое, но заморозку под вывеской «Теплый хлеб» — нет. Воспитание.

— Да.

— Папа идиот?

— Алиса.

— Нет, мам, папа идиот? Я хочу понимать масштаб.

Я устало прислоняюсь к полке с упаковкой.

— Масштаб большой.

Она молчит.

Потом говорит тише:

— Ты как?

Вот тут горло сжимает. Не от Олега. От нее. Потому что когда взрослая дочь спрашивает «ты как», уже не спрячешься за «все нормально, уроки сделала?». Она слышит. Она знает. Она уже не маленькая.

— Держусь.

— Это не ответ.

— Это максимум на сейчас.

— Мне приехать?

— Нет.

— Мам.

— Алиса, у тебя учеба. Я вечером иду к юристу. Разберусь.

— Ты не обязана разбираться одна.

Я открываю глаза.

Господи. Еще один человек сегодня решил сказать мне что-то правильное. Надо завести счетчик. Или коробку для салфеток.

— Знаю. Но я обязана не дергать тебя в первый же день.

— Я не маленькая.

— Именно поэтому я говорю тебе правду. И именно поэтому прошу не срываться с учебы без необходимости.

Она шумно выдыхает.

— Ладно. Но если папа начнет мне врать, я могу быть не очень вежливой?

— В пределах уголовного кодекса.

— Договорились.

Мы отключаемся через несколько минут. Я стою в подсобке, держу телефон и понимаю, что первая большая трещина прошла не только по браку. По семье тоже. Алиса теперь знает. И прежней картинки уже нет.

Когда возвращаюсь в зал, Андрей смотрит на меня от окна. Ничего не спрашивает. Только закрывает ноутбук.

— Не надо, — говорю.

— Что?

— Смотреть так, будто сейчас предложишь решить еще одну проблему.

— Я хотел предложить кофе.

— Это тоже проблема. Я уже третий пью.

— Тогда воду.

— Еще хуже. Разумно.

Он приносит стакан воды.

Сам.

Ставит передо мной на стойку.

— Твоя дочь? — спрашивает.

— Да.

— Как она?

— Взрослее, чем хотелось бы.

Он кивает. Будто понимает.

— У тебя есть дети? — спрашиваю вдруг.

— Нет.

— Женат был?

— Нет.

Я смотрю на него.

— Вообще?

— Вообще.

— Почему?

Он спокойно выдерживает мой взгляд.

— Не сложилось.

— Не ври мне сегодня. У меня лимит.

— Потому что не хотел жениться не на той женщине.

Вот так.

Без лишних слов.

Я отвожу взгляд первой.

Потому что это уже не про багеты, не про юриста и не про Олега. И мне сейчас туда нельзя. У меня день развода, а не день открытия старых романтических архивов.

— Андрей.

— Я ничего не требую, Марина.

— Но говоришь так, будто требуешь, чтобы я услышала.

— Только услышала. Делать с этим сегодня ничего не надо.

— Спасибо за разрешение.

— Всегда пожалуйста.

Вот ведь мужчина. Вроде спокойный, а после каждой фразы хочется то ли спорить, то ли приложить ладонь к груди и проверить, на месте ли все еще сердце. В сорок пять это раздражает особенно. Я уже не девочка, чтобы реагировать на низкий голос и внимательный взгляд. Хотя организм, видимо, не получил приказа стареть с достоинством.

К вечеру я закрываю смену с лицом человека, который прожил три дня за один. Лена уходит последней из сотрудников, перед этим осторожно спрашивает:

— Марина Викторовна, завтра выходить как обычно?

Я смотрю на нее с удивлением.

— Конечно. Почему нет?

Она пожимает плечами.

— Мало ли. После такого.

После такого хочется закрыться в квартире, открыть вино и составить список, за что именно ненавидишь бывшего мужа, хотя он еще пока формально действующий. Но пекарня завтра должна открыться. Люди придут за хлебом, кофе, булочками. Нина Павловна придет за своим эклером без сахара и свежими сплетнями. Жизнь не делает паузу на измену.

— Завтра в семь, — говорю. — И закажи дополнительную миндальную. Поставщик сегодня получил воспитательную беседу, но я ему не доверяю.