Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 46

Она не говорит ничего. Она просто сидит в седле, обеими руками вцепившись в луку, и смотрит на эти стены, и я слышу, как у неё идёт дыхание — коротко, часто, будто она бежала.

— Ниса.

— Сейчас, — говорит она. — Сейчас, погоди.

Она сидит так, наверное, минуту. Потом слезает с лошади сама и первой проходит в ворота.

Двор зарос.

Между плитами лезет трава, у колодца намыло ил, а на крыльце трапезной валяется рассохшийся башмак, чей-то, брошенный при бегстве.

Я иду медленно.

Вот здесь я стояла в строю серых ряс, когда приехал Вэйран. Вот у этой стены он взял меня за подбородок и сказал, что будет разбирать меня медленно. Вот кухонное окно. Ставень до сих пор болтается на одном крюке.

Я подхожу и трогаю его пальцем. Крюк вываливается из гнезда.

— Госпожа, — говорит за спиной Курт. — Вам плохо?

— Нет, — говорю я. — Мне хорошо.

И, к своему удивлению, не вру.

Работа занимает всё лето.

Артель я нанимаю сама — из тех камнерезов, что двадцать лет работали у отца и которых разогнали, когда его разорили. Их находит Курт. Он ездит по деревням, стучится в дома и говорит одно и то же: мастер Ливен снова собирает людей.

Приезжают семнадцать человек. Старший, Гунт, помнит меня девчонкой. Он приходит, снимает шапку, оглядывает двор Обители и долго молчит.

— Так вы теперь, значит, за хозяйку, — говорит он наконец.

— За мастера.

Он хмыкает.

— Ну-ну.

Он берёт с земли обломок стены, поворачивает в руках, стучит по нему костяшкой и слушает.

— Дурной камень, — говорит он.

— Дурной, — соглашаюсь я. — Кладку клали двести лет назад, а раствор поновляли жирным. Он схватился коркой, а внутри пустой.

Гунт медленно поднимает голову. Он смотрит на меня — по-новому, — и надевает шапку.

— Ну-ну, — повторяет он. — Куда бить, мастер?

Часовню мы разбираем первой. Ту самую, где сорок лет стояли на коленях. Где под алтарём криво сидела Скорбная Дева, вырезанная бездарным резчиком за один день.

Я снимаю её сама.

Она отходит от стены легко: её сажали на два штыря, и штыри проржавели. Я держу её в руках — тяжёлую, серую, с плоским лицом — и не знаю, что с ней делать.

— В отвал, — говорит Гунт.

— Нет.

— Мастер, она никудышная.

— Знаю, — говорю я.

Я ставлю её у стены, лицом к стене.

Пусть постоит.

Плиту я нахожу в каменоломне отца. Она лежит там девять лет: её вырубили под какой-то заказ, а заказ сорвался, и глыбу бросили. Мрамор серый, с голубой прожилкой — тот самый, наш.

Двенадцать шагов в длину. Гунт обходит её трижды и говорит, что мы её не увезём.

— Увезём, — говорю я.

— Мастер, тут двадцать возов.

— Значит, будет двадцать возов.

Мы везём её месяц.

Дорога от каменоломни до Обители занимает три дня, а мы ползём эти три дня двадцать один. Мы кладём под глыбу катки, мы гатим дорогу, мы разбираем два моста и складываем их обратно.

Мужики матерятся так, что птицы взлетают. На третьей неделе к нам приезжает Ксаэн — он ездит между обителями, их одиннадцать, и он видит меня раз в месяц, если везёт.

Он приезжает верхом, спрыгивает с коня и молча смотрит, как двадцать человек, упершись плечами в вагу, сдвигают глыбу на четверть локтя.

— Помочь? — говорит он.

Гунт роняет вагу.

Он снимает шапку и стоит с ней в руках, потому что ему шестьдесят лет, и он не привык, чтобы драконы предлагали помощь.

— Ваша светлость, — сипит он. — Да как же…

— Молча, — говорит Ксаэн.

Он снимает камзол, отдаёт его Курту и берётся за вагу. Плита встаёт на месте северной башни. Мы ставим её на подушку из щебня и песка — я меряю его сама, каждый слой, потому что ничего в этом мире я больше не поставлю на песок, не проверив.

И я начинаю резать.

Имена.

Их девяносто семь в синей книге. Их двадцать три под полом. Их сорок два в памяти Нисы. Часть совпадает, часть нет, и в итоге у меня выходит сто девятнадцать.

Ниса сидит рядом на камне с книгой на коленях и диктует.

Она диктует ровно, не сбиваясь, и только на некоторых именах у неё в голосе появляется что-то, чего не было секунду назад, и я, не оборачиваясь, знаю: это та, которую она помнит лицом.

— Марта Керн, — говорит Ниса. — Восемнадцать лет.

Я ставлю зубило.

— Иветта Ланн. Двадцать два.

Зубило идёт по камню, и от него отлетает белая крошка.

— Соня, — говорит Ниса. — Фамилии нет.

Я останавливаюсь.

— Пиши просто Соня, — говорит она. — Шестнадцать лет.

Я вырезаю: «Соня. 16 лет».

Я режу до осени.

Пальцы у меня стёрты, спина не разгибается, и к вечеру я не чувствую левой руки — той, что держит зубило.

Мне всё равно.

Я работаю по десять часов и злюсь, когда меня зовут есть. Однажды вечером Ниса садится рядом и молча забирает у меня из рук молоток.

— Отдай.

— Нет, — говорит она.

— Ниса.

— Ты режешь третью неделю без выходного, и у тебя дрожат руки. — Она прячет молоток за спину. — Мастер Гунт сказал, что если у резчика дрожат руки, работа выйдет кривой.

Я смотрю на неё.

— Отдай молоток.

— Нет.

Она смотрит на меня в упор, и я вдруг понимаю, что она не отведёт глаз. Девчонка, которая три зимы не смела назвать своё имя. Я сажусь обратно на камень и закрываю лицо ладонями.

— Ладно, — говорю я.

Мы заканчиваем в первый день зимы.

Сто девятнадцать имён.

Плита стоит на месте северной башни — двенадцать шагов серого мрамора с голубой прожилкой, и на ней вырезаны имена, возраст и одна строка, которую я придумала сама и над которой думала три месяца.

Сверху, над первым именем.

«ОНИ БЫЛИ».

Больше ничего.

Ни молитв, ни утешений, ни имени того, кто их сюда привёз.

Люди приезжают ещё до того, как мы снимаем леса. Сначала по одному. Потом по двое.

Приезжает лорд Вермут — тот старик с тремя дочерьми, что плакал в Совете. Он не заходит в ворота. Он стоит снаружи, у стены, простоволосый, и смотрит на плиту через пролом.

Он находит имя своей сестры. Он стоит там до темноты, а потом уезжает и не говорит никому ни слова.

Приезжает женщина из деревни. Она ищет сестру, которую увезли шесть лет назад, и она не умеет читать, и Ниса водит её пальцем по строчкам, пока они не находят.

Женщина садится в грязь у подножия плиты и сидит там до утра. К весне сюда едут отовсюду.

А в конце зимы приезжает Ольгерд. Он входит во двор в том же сером плаще, с той же чернильницей на поясе, останавливается перед плитой и очень долго читает.

Потом достаёт книжицу.

— Записываю, — говорит он.

— Что записываете, мэтр?

Он не отвечает.

Он стоит и пишет, и по его серому лицу ходит желвак, и я впервые за всё время вижу, как у королевского дознавателя дрожит перо. Он захлопывает книжицу и убирает её.

— Девица Ливен, — говорит он. — Я приехал сообщить вам две вещи.

— Слушаю.

— Обители закрыты, — говорит он. — Все одиннадцать. Указом Его Величества. «Мастерские покорности» объявлены вне закона, и всякий, кто устроит подобное, будет судим как за смертоубийство.

Он поправляет плащ.

— Герцог д'Аргалл закончил разбирательство на прошлой неделе. Он не спал два месяца.

Я закрываю глаза.

— А вторая вещь?

Ольгерд молчит.

— Вторая вещь — приговор приведён в исполнение, — говорит он. — Вчера. На рассвете.

Я стою и смотрю на плиту с именами.

— Он что-нибудь сказал? — спрашиваю я.

— Сказал. — Ольгерд отводит глаза. — Он просил передать вам одно слово.

— Какое?

Ольгерд поднимает голову.

— «Прости».

Я стою во дворе Обители, среди своих людей, у камня со ста девятнадцатью именами. И понимаю, что не чувствую ничего. Ни торжества. Ни жалости. Ни облегчения.