Домик в бамбуковых зарослях - Сакагути Анго - Страница 1

尾お

竹薮の家

© Е. В. Мягков, перевод, 2026

© Е. Л. Фролова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Я появился на свет не по своему желанию и не выбирал ни отца, ни мать.

Эта предопределенность преследует человека всю жизнь. Мы постоянно что-то выбираем, но само начало нашего существования не зависит от нашей воли.

С самого рождения человек – дитя, рожденное случайно в игре, где кости бросают другие. Наша культура может громко провозглашать свободу воли, но это лишь воздушные замки, и, когда маски спадают, знание возвращает нас к несвободе.

Браки по любви считаются прогрессивными, а сватовство – дурацким пережитком. Когда люди в конце концов поймут, что любовь – всего лишь непостоянное чувство, тогда браки по сговору, где будущий союз зависит от других людей, будут вызывать определенный интерес и, возможно, станут забавой для интеллектуалов через сто лет.

Что до моей биографии – я родился в Ниигате, учился в обычной младшей школе, потом в средней, откуда меня исключили. Казалось бы, с этого момента я сам выбирал свой путь. Но кости, брошенные другими, все равно преследовали меня.

Меня раздражают эти биографии, похожие на послужной список, – будто надо мной издевается демон, бросающий игральные кости. Поэтому напишу по-другому.

В начальной школе на физкультуре я едва не лишился носа – летящий диск просвистел в сантиметре от моего лица. В средней школе, стоя на стадионе, я едва не стал кастратом – копье метнули так неудачно, что оно воткнулось в землю аккурат между моих раздвинутых ног. До сих пор, когда у меня жар, мне снятся эти диск и копье.

В двадцать лет, поднимаясь в одиночку в горы, я сорвался в ущелье. Падая, я подумал: «Ну вот и конец». Но не было ни страха, ни печали. Правда. Потом открыл глаза – в горном потоке над водой торчала только моя голова. Меня спас набитый рюкзак.

В двадцать один год, читая книгу, я вышел из трамвая – и тут же был сбит автомобилем. Кувыркаясь в воздухе, полетел головой вниз, но навыки дзюдо спасли меня – я успел выставить руки вперед, так что отделался трещиной в черепе.

До двадцати семи лет я оставался девственником.

Потом, лет с двадцати семи или двадцати восьми, целых три года жил с чужой женой, и это была катастрофа, которая затмила все предыдущие опасности: метательные диски, копья и машины. Я до сих пор не понимаю, как выжил, и стоит только подумать об этом, как перед глазами словно опускается черный занавес.

С тех пор я стараюсь по возможности избегать риска и прожил уже довольно долго, но вы и без моих признаний, вероятно, понимаете, что я, как тот отшельник из Кумэ[1], постоянно живу в смертельной опасности.

Алкоголь я пью с двадцати шести и с того времени выпил, наверное, порядка пятнадцати коку[2].

Ягурума Бонта посетил деревню Куротани отнюдь не из-за особой дружбы с Хатия Рюдзэном или какого-то исключительного к нему интереса. Более того, сама мысль о Куротани еще до отъезда внушала ему почти что отчаяние. И все же он рассудил, что это лучше, чем оставаться в Токио, и, скрепя сердце, приехал, пережив долгую тряску в ночном поезде.

Настало лето, и, глядя на пушистые, словно вата, облака, что проплывали в вышине, Бонта ощущал в себе неудержимую жажду странствий, влекущую его в горы.

Когда в лазури плыли белые облака и он всем своим существом ощущал дыхание гор, но вынужден был в силу какой-то нелепой необходимости топтаться в каменных джунглях, его охватывало своего рода сильное нервное истощение, все тело – все пять чувств – испытывало странную жажду, и внезапно нападала бессонница.

Не было на то особой причины, но всю его жизнь определяли два пейзажа. Один, разумеется, – горы, а другой – шумная, клокочущая толчея города. Когда эти два мира смешивались в нем, он не мог выразить это словами, но явственно ощущал сам момент слияния – и тогда с особой остротой осознавал, как его тело медленно тает, растворяясь в этом потоке.

Тяжкая ноша, что он носил на себе изо дня в день, словно спадала с плеч у обочины горной дороги, и, если прислушаться, можно было различить легкий, чистый, звенящий звук, колокольчиком тихо разлетающийся во все стороны.

От природы он был хрупкого сложения, и восхождения в горы давались ему нелегко. Но зато после этого – целый год, пока вновь не наступал сезон плывущих облаков, – он живо помнил синие горные хребты и себя, взбирающимся наверх в их призрачном отражении. И тогда забывались и одышка, и все мучения, оставалось лишь радостное чувство, как будто он освобождается от тьмы, обступающей со всех сторон, и летит к свету.

Подобно тому как в горном безмолвии ему вспоминалась благословенная суета города, так и в городской толчее перед ним неожиданно возникал образ гор – зримый, слышимый, проникающий в кожу, словно насыщенный аромат. В этом было нечто ностальгическое, как будто усталые, опустошенные мысли возвращались в родную обитель, чтобы в ней раствориться.

В моменты, когда его охватывала эта жестокая nostalgie, он ощущал жгучую жажду каждой клеточкой своего тела и думал: а что, если прямо сейчас, посреди этой городской толчеи, он упадет в обморок и в следующее мгновение каким-то волшебным образом его тело уже окажется в горах? Именно в такие дни он не знал, куда деть руки – они будто обретали собственную волю, словно живые существа, и начинали беспокойно метаться, хватаясь то за плечи, то за поясницу, то за спину, то за пустоту.

Однажды в такой именно день, идя в толпе, он вдруг вспомнил Хатия Рюдзэна. Так просто, безо всякой причины. У него не было денег на поездку, а Рюдзэн жил в глухих горах. Бонта и Рюдзэн не были особенно близки, даже в студенческие годы. Просто у обоих не было других приятелей на курсе, и потому они иногда встречались, считая себя довольно хорошими друзьями. Даже к моменту выпуска они обращались друг к другу на «вы» и использовали вежливые обороты, разве что в пылу спора или под хмельком позволяли себе грубоватые выражения – но тогда это выглядело естественно.

Рюдзэн не был человеком выдающихся способностей. Он был тем, кем и казался на первый взгляд, – самым заурядным добряком. Но у него были свои достоинства – в нем не было ни капли злобы, и, несмотря на провинциальность, он мыслил и рассуждал как городской житель, пусть и вполне банально, но искренне.

Рюдзэн был одинок – ни родителей, ни жены. Молодой настоятель храма Канрандзи в деревне Куротани. Но в тот миг, когда Бонта вдруг вспомнил о нем, перед ним возник образ Рюдзэна в монашеском одеянии, и в этом не было ничего странного или смешного – хотя он никогда не видел его таким. Видно, в нем и вправду было что-то от монаха. Даже час сидения с ним лицом к лицу показался бы вечностью, а уж провести вместе все лето – одна мысль об этом уже тяготила. К тому же, как он выяснил по географической карте, деревня Куротани находилась хоть и в горной местности, но на самом деле в котловине между горами.

Однако в тот год Бонта пережил череду неприятных событий и был морально истерзан. Он чувствовал на своих плечах тяжкий груз апатии, близкой к отчаянию, поэтому решил, что лучше так, чем предаваться тоске в Токио. Он надел рюкзак и сел на ночной поезд, но его груз, казалось, становился тяжелее с набором скорости.

На следующее утро он сошел на маленькой горной станции. Когда пассажиры разошлись и на открытой платформе осталось не больше десяти человек, он с удивлением увидел Рюдзэна, который пришел его встретить. В соломенных сандалиях, в старомодном пиджаке, похожем на парадное камисимо[3], с бледным круглым лицом, он неуверенно обходил пассажиров, словно облизывая каждого взглядом, пока не отыскал Бонту.