Домик в бамбуковых зарослях - Сакагути Анго - Страница 2

Заметив его издалека, Рюдзэн медленно двинулся навстречу, вертя в одной руке за веревку что-то длинное и тонкое, и, приблизившись, произнес: «Ага!» Это непринужденное, до простоты обыденное поведение настолько поразило Бонту, что он тут же почувствовал, как его охватывает какое-то необъяснимое, но теплое чувство близости, совсем непохожее на ожидаемую тяжесть. Оказалось, что Рюдзэн вертел за веревку еще одну пару соломенных сандалий. Он велел Бонте надеть их – им предстояло пройти по горной тропе около десяти ри[4].

Бонта любил идти по совершенно безлюдной горной тропе, смакуя безмерное одиночество и задыхаясь от свежего ветра. Бесспорно, это было мучительно: в изнеможении он уже не ощущал внутри себя ничего похожего на энергию, ничего твердого, тело его было покрыто липким потом, и казалось, будто оно тоже превратилось в стекающую слизь. А стоило только поднять голову, как невыносимо яркий свет, звеня натянутой струной, ослеплял его; голова кружилась, и в этот миг необъятная пустота и величественная душа гор врывались в его сознание, распахнув завесу тьмы.

В горах со всех сторон звенели цикады, и казалось, будто весь мир состоит только из этого звука. Бонта слизывал пот, стекающий по лицу, и погружался в какое-то подобие опьянения, – если бы он рухнул сейчас здесь в тени скалы, ему было бы уже все равно. Он не чувствовал ответственности даже за собственное тело, как если бы оно принадлежало другому, и, глядя в ясное небо в порыве отчаяния, ощущал лишь невыносимую жалость к самому себе – одинокому ничтожному существу.

Не пройдя и одного ри по горной тропе, Бонта уже впал в это опьянение, тогда как Рюдзэн, несмотря на нездоровый вид, судя по всему, привык к таким переходам: с самого начала его неуклюжая походка не выдавала усталости. Казалось, он уже совсем забыл о своем спутнике и молча брел, шаркая ногами. По правде говоря, за все это долгое путешествие они лишь раз осознали присутствие друг друга – в тот момент, когда спускались к горному ручью. Подумав, Бонта понял: это случилось как раз на середине долгого пути. Должно быть, там был какой-то ориентир, потому что Рюдзэн вдруг указал на изгиб ручья в долине и предложил отдохнуть.

Внизу лежала глубокая-глубокая долина – они слышали шум воды, но даже ее цвет невозможно было разглядеть. Спуск по крутому заросшему склону был крайне опасен – одно неверное движение, и можно было сорваться, а если бы они даже спустились, то одной мысли о мучениях подъема обратно хватило бы, чтобы отбить всякую охоту к такому отдыху. Но Рюдзэн после своих слов без колебаний шагнул в чащу, и Бонте пришлось последовать его примеру. Однако, начав спускаться, он увидел, что опасность представлял не столько сам спуск, сколько манера Рюдзэна спускаться.

Тот с важным видом оглядывался на Бонту, словно оберегая его, но при этом сам едва держался на ногах. Раз-другой он терял равновесие и съезжал на несколько шагов, едва успевая остановиться, но, казалось, совершенно не замечал этого, а лишь строго смотрел на ноги Бонты, что было довольно комично. Наверняка, проходя этой дорогой, Рюдзэн имел привычку останавливаться на отдых именно здесь. Добравшись до ручья, он, как по заведенному порядку, снял одежду, повесил ее на ветку клена и плюхнулся в воду.

Ручей был здесь довольно широк, в некоторых местах глубиной по грудь. Рюдзэн то ложился на живот, раскинув руки, и пускал пузыри, потом вдруг, ловко извернувшись, переворачивался на спину, а затем снова ложился на живот – словом, он купался всеми способами, кроме собственно плавания. Они доели рисовые колобки, сидя в тенистом ущелье, и Рюдзэн растянулся на плоском камне, предложив Бонте сделать то же самое. Вскоре он крепко заснул. Глядя на его нездоровое худое тело с ребрами и суставами, резко выделяющимися под кожей, Бонта думал, что оно похоже на иссохшую лягушку, прилипшую к камню.

Ему казалось, что это всего лишь останки, в которых невозможно обнаружить никаких признаков жизни, не говоря уже о душе. Спать ему не хотелось, и потому следующие три часа, пока Рюдзэн не проснулся, он предавался странному, тоскливому отчаянию: то бултыхался в воде, то прислушивался к шелесту ветра в ветвях над ущельем, то разглядывал полосатую змею, уползающую в кусты.

Они добрались до перевала Куротани, когда уже стало темнеть. Бонта оглянулся назад и увидел, как пройденный сегодня путь превращается в набегающие друг на друга горные волны, растворяясь в густой лиловой мгле. Под затухающий далеко в горах стрекот цикад они спустились с перевала, и пейзаж вокруг стал совсем иным – обыденным и привычным. Все горы вокруг были изрезаны террасами рисовых полей, и рис колосился до самых вершин – днем, должно быть, по полям пробегали зеленые волны, а сейчас он лишь тихо шелестел под ветром. Лишь изредка на пути встречались буковые рощи, да и тот чистый горный ручей в долине теперь струился прямо вдоль дороги, став самой обычной неглубокой речкой.

Деревня Куротани – Черная Долина – насчитывала почти двести домов, выстроившихся в ряд вдоль речки Куротани. Уже в полной темноте они зашли в забегаловку на краю деревни и выпили удивительно дешевого местного саке. Распахнув окно на втором этаже, они обнаружили сразу за домом ручей, и прохладный воздух, какой бывает в горах, пробежал холодком по коже. Сквозь журчание ручья, звучавшее то ближе, то дальше, внезапно сверху навалилось ледяное безмолвие вздымавшихся к небу гор, проникая глубоко в их тела вместе с алкоголем.

Рюдзэн, к удивлению Бонты, оказался крепким на выпивку – по сравнению с ним он почти не проявлял признаков опьянения, но время от времени, словно вспомнив что-то, весьма ловко поддразнивал служанку. В эти моменты он выглядел вполне естественно, но стоило ему испугаться или опомниться, как он тут же возвращался к своей странной чопорной манере – это и был настоящий Рюдзэн. Бонте стало необычайно весело, он забыл об осторожности и напился вдрызг. Служанка, увидев, что он опьянел, стала настойчиво предлагать ему свои услуги.

Пожилая хозяйка, выйдя навстречу, поддержала ее:

– С настоятелем мы, конечно, таких дел не затеваем, но вы как гость непременно должны сегодня у нас заночевать.

Почему-то это прозвучало как совершенно обычное приветствие.

– Не лучший способ отметить приезд, – непринужденно ответил Рюдзэн, отказываясь за своего спутника. – Лучше уж переночевать в храме.

Он изящно пресек болтовню женщин, словно человек, не раз оказывавшийся в затруднительном положении, и сумел так ловко перевести разговор, что женщины, не успев и слова вставить, лишь рассмеялись:

– Вот злюка этот монах!..

Они покинули забегаловку под шумные проводы. Это были и вправду шумные проводы. Лишь там, где они стояли кучкой, раздавались шум и голоса, а все остальное пространство поглощала кромешная тьма, где даже вблизи, сколько ни прислушивайся, не услышишь и не увидишь ничего. Когда они отошли немного, в ушах остался лишь выразительный шум горной долины.

Таково было первое впечатление Бонты от деревни Куротани. Но когда он пожил здесь, то понял, что эта на первый взгляд заурядная деревня обладает немного странным, но неповторимым очарованием.

Куротани была деревней развратной. Беспечная лукавая чувственность – да, именно так! – витала в самом воздухе, придавая небесам, лесам и лугам ту расслабленную, простодушную ясность, что кажется порой бесстыдной. Однажды, гуляя по горным террасам, Бонта невольно ускорил шаг, и вдруг молодая крестьянка, высунувшись из колосьев, внезапно выпрямилась и звучно крикнула ему вслед: «Хелло!» Бонта как раз дошел до гребня холма. Обернувшись, он увидел вдали безбрежный пейзаж, где силуэт крестьянки казался лишь точкой, и эта картина глубоко пронзила его. Он почувствовал прилив бодрости и ответил таким же радостным «Хелло!», скрываясь за горой. Но потом ему показалось, будто за этим приветствием скрывалось нечто большее.

Вечером он рассказал о случившемся Рюдзэну, и тот сказал ему, что это было обычное в Куротани приглашение на ночное свидание. Тут он вспомнил, как однажды на живописной тропе вдоль хребта, ведущей к границе провинции, девушка, сушившая папоротник, явно бросила на него многозначительный взгляд. Впоследствии Бонта еще не раз сталкивался с подобным – в разных местах и в разных формах. Но это нельзя было назвать развратом, скорее это было нечто прозрачное, извечное – некая смутная интимная близость, затрагивавшая самые глубины его существа. Это было не выставлением напоказ сокрытого, но полной, абсолютной беспечностью, что, подобно яркому небу, ровно струилась и раскрывалась вокруг.