Домик в бамбуковых зарослях - Сакагути Анго - Страница 3

В деревне, где полгода люди заперты снегами, а в оставшееся время солнце видят не так уж часто, сама природа отчетливо проступала и в человеческих чувствах. И лето здесь – лишь миг. Небо, солнце, благоухающие луга, деревья… Эта мимолетность, казалось, ставила печальную, безысходную печать на оборотной стороне торопливой чувственности, и лишь томная грусть проникала в сердце. И Бонта, поселившись в этом мире чувственности, начал ощущать невероятную легкость. И дело было не только в деревенских нравах: вершины, деревья, поля этой обычной горной долины – все это вместе породило особый ритм, который отзывался в его сердце.

Может, это и могло создать о Бонте впечатление как о сластолюбце, но в данном случае его спасало то, что он ждал от этого путешествия очень немногого. Немалую роль играл и уют храма Канрандзи, неотделимый от очарования Куротани. С той первой ночи своего пребывания в Куротани, устроившись в отдельном закутке пристройки при храме, куда его поселил Рюдзэн, Бонта с самого первого мгновения почувствовал себя не гостем, но испытал необъяснимое чувство комфорта, будто вернулся в собственный дом, где жил когда-то давно.

В храме, кроме Рюдзэна, не было ни души, поэтому он мог обходиться без встреч с ним без особой нужды. А если они и сталкивались, Рюдзэн не оказывал Бонте особых почестей как гостю, так что с едой тоже было просто: в любое время можно было пойти на кухню и поискать что-нибудь.

Порой скорее сам Рюдзэн, с видом человека, пришедшего в гости, навещал Бонту в его жилище, но это не было ни притворством, ни вежливостью, ни тем более подобострастием. Да и сам Бонта в такие моменты чувствовал странное: будто Рюдзэн – только гость, пришедший издалека. Случалось, они часами лежали, не разговаривая, но Бонта не чувствовал ни скуки, ни стеснения, как опасался перед отъездом. А потом оба засыпали, и, когда один просыпался и уходил на прогулку, вскоре просыпался и другой, смаковал пустоту безлюдного храма, словно с самого начала спал здесь один, и затем тоже уходил по своим делам.

Покидая эту атмосферу уюта и бродя без цели по Куротани, Бонта чувствовал, как деревня умиротворенно проникает в его душу, и, более того, в самом храме Канрандзи витала какая-то сладострастная дымка… Каждую ночь – может, ему и чудилось – он слышал крадущиеся шаги; деревянные подошвы осторожно, но отчетливо стучали по каменной дорожке – они проходили через главные ворота и исчезали в покоях Рюдзэна. Это была его любовница, приходившая сюда каждую ночь.

Разумеется, Рюдзэн не стал специально представлять ее Бонте, но и не делал из этого тайны. В тишине горной ночи до покоев Бонты иногда доносились сдавленные стоны, бессмысленные фразы вроде: «А Западная Япония – это тебе не Северная Америка», а иногда слышались и женские рыдания, наводившие на мысли о соответствующей сцене. Бывали ночи, когда громкие рыдания долго не стихали, но Рюдзэн, казалось, не пытался скрыть этого от Бонты. Тот тоже не особенно прислушивался, так что до него долетали лишь обрывки бессвязных звуков. Он не чувствовал между ними ничего, что можно было бы назвать страстью, – как ни крути, это не выходило за рамки обыденности. Лишь смутно он догадывался, что женщина была несколько образованнее крестьянки.

И это все – довольно долгое время он не знал даже ее имени, не говоря уже о том, чтобы увидеть ее лицо. Правда, однажды в сумерках он мельком увидел эту женщину со спины. Это было, когда они с Рюдзэном шли по тропе к горячему источнику в соседней деревне – если это можно было назвать источником: всего одна гостиница с единственной ванной. На развилке, где тропа сходилась с главной дорогой, в темной аллее криптомерий они заметили крупную фигуру женщины с пучком высоко поднятых волос – она возвращалась в деревню.

Их пути не пересеклись, и Бонта не обратил на женщину особого внимания и не разглядел ее лица, но через некоторое время Рюдзэн вдруг обронил: «Это она. Моя женщина. Зовут Томая Юра». На самом деле еще до этих слов, в те несколько секунд молчания, прежде чем Рюдзэн заговорил, в воздухе повисла какая-то смутная грусть, позволившая Бонте догадаться. Да, он уже ощущал густую меланхолию, рябью расходившуюся кругами в тусклых сумерках, и короткое молчание перед словами Рюдзэна показалось ему невыносимо долгим. Так что, услышав эти слова, он не обернулся немедленно.

Все же он обернулся чуть позже, но вгляделся не в удаляющуюся фигуру женщины, а в лиловые очертания гор, тонувшие перед нею в надвигающихся сумерках, – и повернул голову обратно. Тем не менее, насколько он мог заметить, женщина была одета в юката[5], и то, как она его носила, определенно выдавало в ней человека, пожившего в городе. Вот и все, что он успел разглядеть. Они снова зашагали по узкой тропе, и хотя в поведении Рюдзэна ничего не изменилось, он был таким же отрешенным, как всегда, но в сердце Бонты зашевелилась глубокая печаль, долго не желавшая его покидать.

Вообще, в последнее время Бонта не мог не замечать, что в отстраненной манере Рюдзэна неуловимо проскальзывает нечто мрачное. Бонта решил про себя, что дело, наверное, в женщине, и от этого ему стало еще более тоскливо и одиноко. Но, даже выпив саке на источнике, Рюдзэн больше не обмолвился о женщине ни словом.

Незаметно приблизился сезон праздника Бон[6], и по ночам на горе не умолкал барабанный бой, сопровождающий праздничные танцы. В этих краях праздник Бон отмечали в августе, когда лето уже клонилось к закату и даже в стрекоте цикад слышалась глубокая тоска.

Однажды утром Рюдзэн получил известие из соседней деревни примерно в пяти ри отсюда: там в богатой семье скоропостижно скончался один из сыновей, его давний знакомый, и монаха позвали на ночное бдение с отпеванием[7]. Рюдзэн уехал, рассчитывая пробыть там сутки. Бонте предстояло встретить ночь в одиночестве, и он почувствовал невыносимую тяжесть сгустившейся темноты, в которой тонул стрекот цикад. Он подумывал пойти в знакомую забегаловку и напиться, но чувствовал, что этого будет мало, поэтому просто бесцельно сидел в пустом главном зале храма. Он зажег масляную лампу, потом пересел, потом снова встал и принялся бродить взад-вперед по холодному полу, пока не наткнулся на покрытую пылью табличку с посмертным именем[8]: «Мирянин Донсо из храма Канранъин».

Он задумался, снова сел и, прежде чем осознал это, начал бормотать сутры, как будто во сне. Он не был монахом, но изучал в студенческие годы индийскую философию и смутно помнил наизусть пару коротких сутр. Вообще, само появление таблички было немалой загадкой для Бонты, тем более что ранее Рюдзэн рассказывал ему странную историю о прежнем настоятеле этого храма. Тогда она показалась ему нелепой и смешной, но сейчас, когда не с кем было посмеяться, образ прежнего настоятеля предстал без тени комизма. Поэтому Бонта не стал смеяться, а вместо этого сел прямо, как монах, и начал декламировать сутры. История же была такова.

Предыдущий настоятель, весьма ученый старый монах, любил выпить саке и полакомиться вареным осьминогом. Чтобы раздобыть средств на выпивку, он нередко устраивал азартные игры прямо в главном зале – в буквальном смысле слова собирал храмовые деньги[9]. Всякий раз отправляясь в город, он с радостью привозил оттуда осьминога. Однажды он раздобыл одного особенно упитанного и, весьма довольный, вернулся в храм. В ту ночь снова шла игра, и настоятель с трудом сдерживал нетерпение. Когда же под утро все наконец разошлись, он в предвкушении отправился в кладовую. С трудом отворив скрипучую дверь, он просунул внутрь тусклый фонарь и увидел, что в углу тот самый упитанный осьминог, прижавшись к стенке, с необычайно серьезным видом пожирает собственное щупальце.