Домик в бамбуковых зарослях - Сакагути Анго - Страница 4

Осьминог был столь поглощен своим занятием, что не сразу заметил свет, а заметив, страшно смутился, покраснел, отвернулся и надулся. Настоятель же был так потрясен и напуган, что стоял как вкопанный и не уходил. Тогда осьминог обиженно выразил на лице презрение и, словно говоря: «На, ешь!», протянул прямо к его носу свое превосходное щупальце. Настоятель в полной растерянности низко поклонился, отрезал поданное щупальце, как ему было приказано, и в панике вернулся в главный зал, где и проглотил его, испытывая при этом странное чувство. На следующий день настоятель окончательно помешался: ему хотелось лизать всех женщин подряд[10], и очень скоро он отправился к праотцам.

Вот такую историю как-то вечером поведал ему Рюдзэн. Бонта, услышав ее, сразу решил, что это уж чересчур, наверняка выдумка, и, смеясь, спросил об этом Рюдзэна. Тот тоже рассмеялся в голос, помолчал немного, а потом с серьезным видом, словно скрывая смущение, сказал:

– Все же забавно, что монах возжелал осьминога. – Он произнес эти слова с таким удивительно искренним чувством, что Бонта был сильно впечатлен и запомнил их надолго.

«Верно, его женщина должна обладать телесной красотой, подобной мягкотелым созданиям», – тут же решил про себя Бонта.

Даже беседуя на столь сладострастные темы, он не мог не чувствовать оттенка грустного одиночества во всем облике Рюдзэна – нечто совершенно отличное от похоти или непристойности.

И действительно, женщина Рюдзэна обладала телесной красотой. Он узнал это так: в ту тихую ночь, когда он читал сутры в главном зале, его неожиданно посетила Томура Юра.

– Господин Ягурума, господин Ягурума… – Сначала Бонта пропустил этот голос мимо ушей, как слуховую галлюцинацию, но тут же слова: – Монахом притворяетесь, сутры читаете? – отчетливо коснулись его спины.

Бонта ошеломленно обернулся и увидел силуэт крупной женщины, едва различимый рядом с круглой вертикальной опорой главного зала. Столь неожиданное явление… Вернее, не само явление было удивительно, а то, что творилось в сознании Бонты: в этот короткий миг он успел поразиться, оцепенеть, и все его мысли разом оборвались.

Вообще, хоть и не всегда, но часто, погружаясь в одиночество, он при внезапном появлении человека впадал в некий необъяснимый, беззвучный и бесцветный мир, совершенно отличный от наступившей реальности.

Это не имело отношения к тому, кто именно появился перед ним; более того, в тот миг было даже не важно, знает ли он его вообще. Почему-то становилось жутко; ощущая, как проваливается куда-то, он пристально, остро вглядывался в нечто, принадлежащее лишь ему одному. Словно во сне блуждая в призрачных мирах, Бонта испытывал, пожалуй, самое глубокое одиночество в своей жизни, превосходящее все причины и следствия, – просто пустоту, монотонную вибрацию, длящуюся, казалось, вечно.

Обычно, приходя постепенно в себя, он сперва ощущал шевеление эмоций, пытавшихся на ощупь найти что-то во тьме, а потом постепенно начинал узнавать четко проявляющийся внешний мир в его кристальной чистоте.

В тот вечер он прошел через тот же процесс, и, когда до его слуха стала постепенно доходить реальная тишина, в ней отчетливо раздался внезапный взрыв безумного хохота, словно расходящийся кругами в ночной прохладе.

Однако в момент пробуждения он обычно терял способность удивляться, поэтому невозмутимо, как жаба, присел на корточки и уставился на лицо Юры снизу вверх.

– Вы тоже немного сумасшедший. Рюдзэн тоже сумасшедший…

Слушая ее высокий раздраженный голос, он, однако, успел заметить, что у этой дородной женщины было удивительно старомодное овальное лицо, выражавшее даже некую простодушную кротость, словно на картинке в старинной книжке. Это лицо совершенно не вязалось с ее грубоватыми словами, и к тому же она была изрядно пьяна. Бонта безотчетно выпрямился, пробормотал:

– Я не сумасшедший, – и только тогда окончательно пришел в себя.

Но женщина, казалось, не обратила никакого внимания на его слова; она уперлась левой рукой в пол, перенеся на нее тяжесть тела, и грузно опустилась, вытянув вперед обе ноги.

– Добрый вечер. Приятно познакомиться.

– Добрый вечер. Рад знакомству.

– Рюдзэн в отъезде, да?

– Думаю, сегодня он не вернется. Вы знаете?

– Он заходил и сказал мне перед отъездом…

– А, ну конечно… – Бонта на мгновение смутился от очевидности и потупился, но, поразмыслив, понял, что стыдиться тут нечего.

Рюдзэн, получив утром известие, – а он был не из тех, кому требуются долгие сборы, – душой уже был далеко, его сухопарая фигура простучала по камням и растворилась за главными воротами. Но чтобы в таком состоянии он зашел предупредить женщину – это было бы чудом, нелепостью, потрясением, комедией… И, подумав, Бонта ощутил нечто щемящее в груди. Он подавил глубокий вздох и побледнел.

– Рюдзэн меня очень любит.

– Да, это заметно. Мы с ним, хоть и зовемся друзьями, толком и не беседовали. Живем в одном храме, а порой по два-три дня не видимся. По правде, я о нем ничего не знаю.

– А он не очень-то и умен. Холодный, далекий, вечно погружен в какие-то свои мысли – просто невыносимо. Любить-то он меня любит, но говорит: «Ненавижу себя за это, за свое одиночество, за то, что чувствую эту любовь». А потом обнимает меня с безумной страстью. Я, в общем, понимаю его чувства, одиночество его это… Но не могу принять его внешнюю холодность. Рюдзэн – дурак. Совершенный дурак. Потому я решила с ним расстаться.

– Ого… это с сегодняшнего утра?

– Нет, давно. Но окончательно решила только что. К нам в деревню приехал сводник. Март месяц да праздник Бон – самый сезон для таких дел. Я уже как-то давно уезжала из деревни с таким. Понимаете? Ах, господин Бонта… Я только что спала с ним. А-ха-ха-ха-ха! Нет, вру, все вру, просто выпивали вместе…

Руки Юры, упиравшиеся в пол, заскользили, она завалилась на бок и растянулась во весь рост, как бесформенное бревно.

– Сводник очень обрадовался, сказал, что я – высшего качества. Вот я и пришла сказать вам об этом.

– Мне?

– Да. Хочу всем рассказать. И вам тоже.

Юра попыталась было приподнять голову, но тут же снова уронила ее на руки и больше не поднимала. Она была сильно пьяна.

Бонта скрестил руки на груди и… принялся размышлять о чем-то совершенно постороннем. Правильнее будет даже сказать не «начал размышлять о постороннем», а впал в состояние ума, когда он не думал ни о чем. В последние несколько лет Бонта не мог полностью погрузиться в текущие события. Все сначала должно было стать воспоминанием, и лишь тогда, вызвав призрак прошлого, он начинал с интересом ощущать тонкие эмоции или ту смутную атмосферу пережитого. Попросту говоря, даже в самые интересные мгновения он обычно скучал – скучал до тех пор, пока они не заканчивались. Его занимало не сейчас – он всегда невольно ускользал в мир каких-то прежних событий.

То же самое было и с музыкой, и со спортом: слушая Шопена, он изнывал от скуки, вспоминал когда-то услышанную мелодию Моцарта и завороженно погружался в нее; видя игрока на первой базе, он в уме перемещал его на третью и в возбуждении затевал блестящую кражу «дома»[11]. Подобные фокусы были для него делом обычным. И при этом он ведь действительно слушал Шопена – доказательством служило то, что впоследствии он вспоминал те мгновения с истинной радостью. «Шопен прекрасен, музыка Шопена восхитительна!» – сбивчиво твердил он направо и налево всем знакомым, словно гонясь за мечтой, и, едва дождавшись дня концерта, мчался в зал. Занимал свое место, но не успевал еще подняться занавес, как его снова охватывала смертельная скука, и до конца исполнения он думал лишь о постороннем. Значило ли это, что он не может испытывать волнение? Вовсе нет. Просто в момент сильнейшего возбуждения, криков и неистовых телодвижений он ощущал волну скуки от всего этого и впадал в уныние.