Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси - Страница 31

— Да.

— Запретить ношение оружия?

— Нет. Это запрещает Вторая поправка.

— Но лишить их возможности покупать патроны к своему оружию?

— Да. Вторая поправка этого не запрещает.

— И идти наперекор судебным решениям, объявляя тысячи амнистий?

— И это тоже, да. Нам необходимо уделить первостепенное внимание программе ресоциализации «выход на свободу».

— А с другой стороны — казнить людей, у которых в запасе еще могли оставаться многочисленные апелляционные инстанции?

— Да.

— Значит, мы сворачиваем с пути, на котором построено наше американское общество, вы ведь это понимаете, господин президент?

— Мы сворачиваем с него на время, да.

Вице-президент покачал головой.

— И тем, кто не согласен, остается только подчиниться?

— Да.

Затем последовало несколько секунд молчания — возможно, самых важных секунд в жизни Уэсли. Секунд, которые он никогда не сможет забыть. Они запечатлелись в его памяти так же отчетливо, как его первое семяизвержение. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько ошарашенным. Он так же ясно помнил, как дрожали его руки, когда он впервые полез под блузку к девчонке, чтобы нащупать ее мягкую грудь. И ему никогда не забыть оцепенения, охватившего его, когда лучший друг сообщил, что сам сделал эту девчонку беременной.

И вот теперь он сидел здесь — ошарашенный, парализованный и дрожащий от страха за все то, во что верил. Запутавшийся в сетях лишь потому, что ему не хватило мужества вовремя встать и уйти. Он попытался пошевелить ногами, но в них не было силы. Единственное, что он мог сделать — это поднять голову и посмотреть прямо в глаза своему президенту. Человеку, во власти которого было допустить все что угодно. Посмотреть ему прямо в глаза и попытаться понять, почему все это должно произойти именно сейчас. «Мы сворачиваем с пути, на котором построено наше американское общество», — сказал Лернер. И это было еще мягко сказано.

Никто из присутствовавших в Овальном кабинете не произнес ни слова. Брюс Янсен ответил согласием почти на все вопросы, и что тут еще было добавить?

Президент Янсен поднялся. Медленно. Словно ледяная глыба, выдавливаемая из морских глубин. Взгляд его потемнел; он возвышался над ними, заполняя собой все пространство.

— Майкл, — произнес Янсен и выдержал паузу, пока вице-президент не встретился с ним взглядом. — Наша задача — сделать Америку лучшей страной для жизни. У нас всегда были внешние враги, с которыми приходилось сражаться, и на этом пути мы несли огромные жертвы, но благодаря этому мы остаемся свободной страной. И если мы хотим, чтобы через двадцать лет Соединенные Штаты по-прежнему назывались свободной страной, мы должны прямо здесь и сейчас дать бой врагу, который притаился среди нас. — От этих слов лицо вице-президента исказилось еще большей злобой, но Янсен не отвел взгляда. — Ты ведь прекрасно знаешь этого врага, верно, Майкл? Несмотря на все его многочисленные имена. Имя ему — мафия, вооруженные группировки, преступность, бесконтрольное оружие, злоупотребление свободой слова, насилие, произвол и злоупотребление властью. — Он постоял, на мгновение закивив головой. — Много имен и много лиц. Слишком многие люди глубоко повязаны со всем этим, поэтому совершенно очевидно, что в этой битве не все пойдут с нами до конца. Это же само собой разумеется.

— Звучит очень красиво, как вы это преподносите, господин президент, — сказал Лернер, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Но мы обязаны действовать на строго парламентской основе.

— Мы постараемся, да.

Слово «постараемся» переполнило чашу терпения, и вице-президент вскочил со своего места:

— Да мы, чёрт побери, не будем «стараться», Брюс, заруби себе это на носу! Ты обязан играть по правилам, установленным Конгрессом и Конституцией, ясно? Иначе мы, чёрт возьми, добьёмся твоего отстранения, чего бы это ни стоило!

Лицо вице-президента Лернера стало багровым. Поговаривали, что у него и раньше были проблемы с сердцем. Уэсли каждую секунду ждал, что тот сейчас рухнет замертво.

Президент шагнул вперед. Он был по меньшей мере на полголовы выше вице-президента и килограммов на десять тяжелее. «Сейчас они вцепятся друг другу в глотки», — подумал Уэсли, но президент лишь обозначил превосходство. Он вел себя как вожак прайда, готовый потрепать выскочку за шкирку, пока тот не взвизгнет от страха. Метил территорию, чтобы остальная стая, почуяв запах, попятилась назад и затаилась в зарослях.

Лернер отступил в сторону, позволяя президенту пройти к письменному столу. Тот постоял немного, оглядывая присутствующих. Затем сел.

— Завтра я выступлю с обращением к нации. В нем я представлю американскому народу кампанию, которую отныне называю «Безопасное будущее». Все, у кого есть возражения, пусть скажут об этом прямо сейчас.

Надолго воцарилось молчание. Уэсли не верил собственным ушам. Неужели президент действительно всерьез вознамерился так быстро пойти на открытый конфликт со своими противниками? Неужели он правда осмелится раскрыть карты в прямом эфире уже завтра? Без всякого лоббирования, без многомесячных переговоров ради компромиссов, без тайных сделок и рукопожатий, которые могли бы приблизить его к цели хоть на шажок? Это было чистой воды безумием. Уэсли потер лицо руками. Обратиться к нации с речью о своих реформах. И, судя по всему, Янсен полагал, что писать всю эту гребаную чушь должен именно он.

— Я в деле, — первой подала голос Бетти Такер.

Затем кивнул Сандерленд.

— Я тоже! — сказал Лэнс Бёртон, покосившись на Уэсли. — Времени на подготовку речи у нас в обрез, но мы с Дональдом готовы помочь. — Он был главным чиновником страны, ему по должности полагалось так ответить.

Уэсли попытался расслабиться и завел руки за спину, но дыхание у него почти перехватило.

Министр юстиции Ловелл кивнул:

— Сразу после встречи я отправлюсь к председателю Верховного суда Мэннингу и введу его в курс дела. И соберу совещание в министерстве еще сегодня ночью.

Уэсли лишился дара речи. И это всё? Что такое пообещали Дональду Беглаубтеру и Лэнсу Бёртону, раз они даже рта не раскрыли, чтобы возразить? Не они ли метили на министерские кресла, которые освободятся после неизбежной чистки?

Уэсли помалкивал, да никто и не спрашивал его мнения. Что он мог сделать один? «Раз молчит — значит, согласен», — подумали они, наверное. А его нога тем временем бешено выстукивала дробь по ковру.

— Господин президент, кого вы назначите исполняющим обязанности вице-президента, когда через пару часов я объявлю прессе о своей отставке?

Это заговорил Лернер. Судя по всему, он полностью взял себя в руки — во всяком случае, лицо его казалось ледяным. Было очевидно, что его изощренный ум уже пытался обернуть ситуацию в свою пользу. В краткосрочной и долгосрочной перспективе он окажется грозным соперником.

— О, мы что-нибудь обязательно придумаем, Майкл! — ответил Янсен.

Теперь нога Уэсли колотилась совершенно бесконтрольно.

Он чувствовал себя так, словно крадется вдоль стен домов, при одной мысли о том, что придется идти домой и писать речь для президента. «Надо было протестовать, кричать во весь голос! — гремело у него в голове. — Ты трус!»

Следующие три часа прошли в мучительном выстукивании по клавишам. Он переписывался по электронной почте с Дональдом Беглаубтером, обсуждая детали, и созванивался с Лэнсом Бёртоном по ключевым вопросам — и вот работа подходила к концу.

Рядом выстроились три пустые банки из-под колы, а за спиной мерцали два телевизионных экрана с ночными новостями. Каждую минуту он дергал за рычаг офисного кресла, меняя положение сиденья.

В комнате царила унылая атмосфера, подчеркнутая серым светом, от которого невозможно было отмахнуться. Уэсли торопился, и на душе у него было паршиво. В час ночи за ним должен приехать водитель. Времени оставалось совсем мало.

Первые интервью телеканалов новостей с вице-президентом Лернером вышли в эфир уже в пять минут первого ночи. Перед камерами предстал уверенный в себе, явно воспрянувший духом человек. Он объявил, что выразил глубокое недоверие новому президенту страны и теперь вынужден уйти в отставку. Он так и выразился. И ни слова о том, что уходит по собственному желанию. «Вынужден уйти в отставку» — довольно ловкая формулировка, которая позволила комментаторам намекнуть, будто они доподлинно знают, что Лернера уволили. Позади Майкла Лернера стояла его жена — жеманная молодая модель, спавшая и видевшая, как бы затмить Жаклин Кеннеди, признанную красивейшую первую леди в истории страны. В своих оценках Майкл К. Лернер был беспощаден, однако рамки конфиденциальности соблюдал: вместо конкретики он рассуждал о психическом состоянии президента после инаугурации и о том, насколько глубоко и опасно личные трагедии президента отразились на его поведении и решениях.