СМЕРШ - 1943. Книга пятая (СИ) - Ларин Павел - Страница 30

— Сумасшедшие контрразведчики… Задание у него… — бубнил хирург. — Нет, вы видели? Надо минимум неделю лежать и не дергаться, а он на задание собрался… Откуда вас только набирают?

Он подошел к электрической плитке в углу, длинным металлическим пинцетом выудил из открытого кипящего стерилизатора стеклянный цилиндр многоразового шприца. Ловко насадил толстую иглу, пару раз качнул поршнем, чтобы остудить. Отломил верхушку ампулы, втянул прозрачную жидкость внутрь.

— Ладно, лейтенант. Пантопон так пантопон. Действовать начнет минут через пятнадцать, держать будет около шести часов. Но помни: как только отпустит — боль вернется с тройной силой.

— Договорились. Колите.

Игла вошла в вену здоровой руки. Как только лекарство попало в кровь, почувствовал ледяную волну, разливающуюся по телу

— Свободен, Соколов, — Тимошин швырнул шприц в лоток. — Постарайся вернуться живым. Чисто из уважения к моему потраченному времени и моей работе. Ношусь с одним раненым, как дурак с писаной торбой.

Я кивнул, натянул обратно белье и гимнастерку, направился к выходу.

— Погоди, лейтенант, — внезапно окликнул меня хирург. — Твое задание… оно поди точно не на шесть часов?

Пришлось обернуться и ответить правду. Чего уж сочинять?

— Точно не на шесть, товарищ военврач.

Тимошин глухо выматерился, подумал еще секунду, а потом метнулся к шкафчику, принялся в нем ковыряться. Такое чувство, будто искал какую-то заначку. Наконец, вытащил небольшой предмет, подошел ко мне, протянул.

Я взял непонятную вещицу, покрутил в пальцах. Это был тяжелый оловянный чехольчик размером с мизинец, похожий на миниатюрную тубу из-под клея. С одной стороны имелась надпись на английском: «Squibb. Morphine Syrette».

— На, держи, — буркнул доктор. — Есть у меня товарищи в транспортном отделе. Приносят иногда кое-что. Конкретно это забрали из аптечки сбитого американского «Бостона». Внутри чистый морфий. Используй только в том случает, если пантопон отпустит, а у тебя, — полная задница. Снимешь колпачок, вдавишь проволоку внутрь до упора, чтоб мембрану пробить, а потом коли прямо через гимнастерку в бедро. И дави пальцами досуха. Понял?

— Понял, товарищ военврач.

— Да ни хрена ты не понял, лейтенант! —взбеленился вдруг Тимошин. — Я тебе не витаминчики для общей пользы здоровья даю. И не волшебный порошок. Слушай меня внимательно и запоминай. Здесь убойная доза. Тридцать два миллиграмма чистого морфия. В нашей медицине при диких болях больше десяти-пятнадцати миллиграммов вкалывать не принято. А тут — тридцать два. На твой организм это подействует как сильный удар обухом по голове. Понимаешь?

Тимошин загнул указательный палец:

— Первое — появится жесткий «ватный» туман в сознании. Морфий в такой дозировке напрочь отключает критическое восприятие угроз. Боль уйдет, но вместе с ней пропадут страх и чувство опасности. А это вовсе не шутки. Тебе станет глубоко плевать на собственную смерть. Враги, пули, гранаты — всё будет казаться кинофильмом. Кроме того, чтобы просто сосредоточиться на прицеле пистолета и поймать мушку, придется совершать дикое, сумасшедшее усилие.

Хирург загнул средний палец:

— Второе — туннельное зрение и сужение зрачков. Морфий вызовет мощный миоз. В полумраке ты начнешь катастрофически плохо видеть. До кучи полностью отключится периферийное зрение, останется только узкий коридор прямо перед носом. Если враг появится сбоку, или впрыгнет из кустов — ты его физически не заметишь.

Вслед за первыми двумя загнулся безымянный палец:

— Третье — напрочь поплывет моторика. Пальцы станут непослушными, словно ты натянул толстые зимние рукавицы. Вытащить пистолет из кобуры, передернуть затвор, сменить магазин — всё это заняло бы у тебя секунду, а по факту займет пять. В ближнем бою такая медлительность смертельно опасна. Вдобавок во рту пересохнет так, будто жевал песок. А при резких движениях, беге или езде на машине начнет дико, до рвоты, укачивать.

Тимошин перевел дыхание:

— Ну и самое главное — борьба адреналина и морфия. Настоящие качели. В статичном положении ты будешь смотреть в одну точку, мысли твои превратятся в кисель. Зато когда начнется стрельба и произойдет выброс адреналина в кровь — туман на пару минут рассеется. Вернется резкость. Начнешь действовать на автомате. Но помни: это короткая иллюзия. Как только бой стихнет и адреналин упадет — морфий бахнет обратно с двойной силой. Просто свалишься с ног, заснешь на ходу или потеряешь сознание от банальной гипоксии. Эта американская дрянь сильно замедляет дыхание. Так что думай, когда колоть. Я дал тебе убойный аргумент. Используй его, только когда точно будешь понимать, что иначе никак, что не справляешься. В любом другом случае — сохрани. Потом вернешь обратно.

Я смотрел несколько секунд на Тимошина молча. Потом протянул руку сжал его плечо. Порыв был искренний.

— Спасибо, товарищ военврач. От души. Вы не поверите, но похоже эта «американская дрянь», как вы ее называете, и правда может стать последним аргументом. Слово даю — не буду использовать ее просто ради того, чтобы перетерпеть боль.

Спрятал холодный тюбик в карман гимнастерки. Попрощался с Тимошиным и вышел из госпиталя. Серые тучи висели совсем низко, того и гляди вольёт. Быстрым шагом, насколько это возможно в моем состоянии, направился обратно к блиндажу.

Минут через десять пантопон наконец соизволил подействовать. Раскаленный гвоздь в ключице постепенно превратился в тяжелый, тупой кусок льда. Боль не ушла совсем, она просто отодвинулась куда-то на задний план, стала фоном.

В землянке было пусто. Котелок из-под каши стоял на полу, начисто вымытый и перевернутый. Плащ-палатка Мишки исчезла, его сидор тоже испарился. Старлей не стал рассиживаться и ждать, пока я закончу свои дела. Он ушел к Управлению.

Не долго думая, рванул туда же. А то еще уедут без меня.

Где-то далеко за лесом, со стороны передовой, глухо и раскатисто ухнуло тяжелое орудие. Один раз, второй. Потом все затихло. Фронт готовится к самому важному контрнаступлению. Еще немного и начнется такое, что земля будет гореть под ногами. Если только, конечно, шизик не обыграет меня.

Во дворе бывшей школы как всегда царила суета. «Полуторку» Сидорчка я замети сразу. Она стояла неподалеку от крыльца. Капот был откинут, Ильич с хмурым видом ковырялся в моторе, периодически вытирая засаленные пальцы о грязную ветошь.

Карась возился у заднего борта. Он сидел на корточках, положив на колено раскрытый «бубен» от ППШ. Автомат старлей явно прихватил из оружейки, решив, что одного ТТ в нашем мероприятии будет маловато.

Мишка уже успел взвести тугую внутреннюю пружину диска и теперь методично, один за другим, укладывал патроны в стальные спиральные дорожки. Семьдесят одна штука — это не абы что. Работа мелкая, нудная, от нее быстро немеют пальцы.

Даже при том, что в боевых условиях, а не на учениях, никто полностью «бубен» на забивает. Максимум шестьдесять пять или шестьдесят восемь. Когда диск полный, под завязку, мощная внутренняя пружина сжимается до своего физического предела. Из-за этого подаватель давит на первый патрон с такой силой, что затвор ППШ не всегда может штатно дослать его в патронник. В этом случае автомат намертво клинит на первом же выстреле.

Лицо у старлея было сосредоточенное, челюсти сжаты. Он заметил мое появление, но ничего не сказал. Поднял голову, мазнул взглядом, затем снова уткнулся в железяку.

Ладно, пускай дуется. Главное, чтобы в остальном работал как надо, а в профессионализме Карася я не сомневаюсь ни секунды.

Чуть в стороне стояли Назаров и Котов. Товарищи командиры отчаянно дымили папиросами и о чем-то тихо, но напряженно спорили. Капитан активно жестикулировал руками, доказывая майору свою точку зрения. Сергей Ильич хмурился, качал головой, но слушал внимательно.

Я прислушался. Из-за гула, стоявшего во дворе Управления, разобрать весь разговор получалось с трудом, но обрывки фраз все же долетали.