Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 30

И сразу после этого ударила автоматная очередь.

Я рванул на звук, на ходу перекидывая автомат в руки. Антон застыл посреди коридора. Он даже не потянулся к висящей на плече винтовке. Гражданский человек, что с него взять? Не привык быстро реагировать на выстрелы.

Дверь дальнего кабинета была распахнута. Я остановился у края проема, чтобы не влететь прямо под пули, прижал приклад к плечу и осторожно высунул голову, оглядывая помещение. Одного быстрого взгляда хватило, чтобы понять обстановку. Свет из разбитого окна ярко освещал пол, засыпанный поблескивающими осколками стекла. Запах свежей пороховой гари щекотал ноздри.

Немец лежал ничком у дальней стены, а возле двери стоял Гаврилюк с «МП–40» наизготовку. Увидев мое движение, Гриша дернул стволом, но я тут же сделал шаг назад, укрываясь за косяком и выкрикнул:

— Гришка, не стреляй, свои!

— Заходи! — довольно спокойным голосом ответил Гаврилюк.

Я скользнул внутрь, удерживая «ППД» так, чтобы не перекрыть себе обзор, и огляделся по сторонам, не поворачивая головы. Больше никого в кабинете не было.

Лицо у Гаврилюка было злое, с жёстко сжатыми губами. Ни капли растерянности. «МП–40» он держал уверенно, ствол все ещё смотрел туда, где на полу лежал Бреннер. Немец был окровавлен, одно плечо нелепо вывернуто вверх, правая рука протянута вперед, левая зажата под телом. Окно выбито вместе рамой, по подоконнику и полу рассыпалось стекло и поломанные рейки.

— Что произошло? — спросил я, не опуская автомат.

— Немец пытался сбежать, — сквозь зубы проговорил Гаврилюк. — Пришлось стрелять.

Я подошёл ближе к Бреннеру. На спине мундира темнели три аккуратные, кучно лежавшие дырки. Кровь проступала вокруг них, быстро впитываясь в ткань, но еще не успела пролиться на пол. Я носком сапога перевернул немца на бок, и сразу увидел широко раскрытые пустые глаза.

Ефрейтор был мёртв.

И тут я заметил интересную деталь — его руки не были связаны.

Я поднял взгляд на Гаврилюка. Гриша понял, что я хочу спросить, ещё раньше, чем я успел открыть рот. Его злость никуда не исчезла, но на лице проступило смущение человека, который уже сам осознал, что сделал глупость.

— А руки у него почему свободны? — вкрадчиво поинтересовался я.

Гаврилюк чуть сильнее сжал рукоять «МП–40».

— Дёргал он ими всё время. Сидел на стуле, пальцами шевелил и всё буровил что–то по–своему. Я сначала думал, дурит, а он всё крутит и крутит. Решил, что руки у него затекли, и развязал. Из жалости, — четко объяснил Гриша, не пытаясь придумать какие–нибудь нелепые отговорки. — Всё равно я у двери сидел, автомат на него направлял. Дверь за моей спиной, окно закрыто, второй выход отсутствует. Куда он денется? А тут ты из коридора крикнул. Я на голос повернулся, а он вскочил и к окну. Стекло вместе с рамой вынес. Я очередь дал.

Он произнёс это не как оправдание, а как доклад о порядке событий, где каждое действие уже совершено и обратно не поворачивается. В его голосе слышалась досада на себя, но Гриша не пытался свалить собственную вину на немца, или на шум в коридоре.

Я перевёл взгляд на Бреннера. Немец рванул бежать в момент, когда конвоир отвёл глаза. Умно, отчаянно и бесполезно. В другое время я, возможно, высказал бы Грише всё, что думаю про жалость к пленным и про то, как дорого обходится на войне человеческая доброта в отношении врага. Но сейчас стрелки часов неумолимо ползли к шести, а на станции нас ждали вагоны со снарядами.

— Ладно, — выдохнул я, заставив себя не повышать голос. — Чёрт с ним. Времени нет. Надо ехать.

Гаврилюк кивнул, словно только этого и ждал. Он, наконец, опустил ствол «МП–40», бросил последний взгляд на мёртвого немца и шагнул к двери. Я вышел первым, машинально скользнув взглядом по коридору. Дубинец стоял почти там же, где я оставил его несколько секунд назад, только теперь его пальцы сжимали приклад винтовки, а лицо стало вытянутым и напряжённым. Он не полез в кабинет, не спросил, кто стрелял, не стал проявлять любопытство. И за это я был ему почти благодарен.

— Пошли, — бросил я на ходу.

Мы двинулись к выходу из комендатуры. Коридор казался длиннее, чем до выстрелов. Облупленные стены, серые двери пустых кабинетов, потёртая дорожка на полу, следы сапог, бумажный мусор у плинтусов — всё это вдруг стало раздражающе лишним, будто само здание цеплялось за ноги, не желая выпускать нас из своего чрева. Гаврилюк шагал рядом, Дубинец двигался чуть позади, неловко придерживая ремень висящей на плече винтовки. На лице добровольца я увидел не страх, а досаду на собственную растерянность, и потому не стал ничего говорить. Он сам всё осознал.

У выхода нас встречал старший сержант Демидов. Тот самый излишне инициативный патрульный, который уже дважды останавливал меня.

Он стоял как раз там, где свет из распахнутой наружной двери ложился на пол широкой полосой. Рядом торчали двое часовых, оба с винтовками наизготовку, настороженные после стрельбы в здании. Глаза сержанта горели служебным рвением. В другой обстановке такое усердие могло быть даже полезным. Сейчас оно выглядело, как пустой формализм.

— Что там были за выстрелы? — резко спросил Демидов, глядя то на меня, то на Гаврилюка, то на «МП–40» в его руках.

— Пленный пытался бежать, — проговорил я, не замедляя шага. — Был застрелен. Пошлите кого–нибудь прибраться.

— Он в последнем кабинете, — добавил Гаврилюк с мрачной злостью. — У окна.

Демидов вскинул подбородок. Он не посторонился. Часовые за его спиной переглянулись, но не вмешались, ожидая, чем закончится разговор. Мне пришлось остановиться, почти уперевшись в грудь сержанта.

— Как это — прибраться? — возмутился он. — Вы убили пленного в здании комендатуры и просто уходите? Здесь не проходной двор. Надо составить рапорт, вызвать дежурного, провести осмотр, установить обстоятельства, опросить свидетелей…

— Обстоятельства я тебе уже рассказал, — перебил я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Он попытался бежать. Его застрелили. Всё.

— Не вам решать, всё или не всё, — упёрся Демидов. — Что за самоуправство? Пленный находился в нашей ответственности. Если его убили, значит…

Дверь штабного кабинета распахнулась, и в коридор вышел Смирнов. На гимнастёрке лейтенанта всё ещё темнели пятна сажи, лицо было усталым, но глаза смотрели остро и недобро.

— Комдив интересуется, что тут за шум, — произнёс Смирнов, окинув нас быстрым взглядом.

Демидов сразу повернулся к нему, обрадовавшись появлению старшего начальника, перед которым можно было развернуть «картину маслом».

— Товарищ лейтенант, эти типы убили пленного в здании комендатуры и собираются просто уйти! — выпалил он, тыкая рукой в нашу сторону. — Я требую провести положенное разбирательство, потому что…

— Смирно! — резко рявкнул Смирнов.

Демидов вытянулся так быстро, будто его ударили палкой по позвоночнику. Часовые тоже подобрались, хотя команда обращалась не к ним.

Смирнов шагнул ближе к сержанту. Он больше не кричал, но в его голосе проступило такое презрение к комендачу, что Демидов, наверное, предпочёл бы второй окрик спокойным словам.

— «Эти типы» — бойцы моей разведроты, — отчеканил лейтенант. — У них особое задание от генерала. Срочное задание. А ты, чучело, пытаешься его сорвать.

Демидов открыл рот, но ничего не произнёс. Смирнов смотрел на него, как на досадную помеху, как на столб, вдруг вставший на пути людей, выполняющих настоящую работу.

— Сходи и лично убери труп, пока он не начал вонять, — добавил Смирнов, не сводя глаз с сержанта. — И если комдив ещё раз спросит, почему в коридоре шумят, я скажу, что один очень исполнительный комендач решил устроить следствие за час до немецкой атаки.

Демидов проглотил воздух, покраснел, но вытянулся ещё сильнее.

— Есть, — выдавил он.

Лейтенант повернулся ко мне, и презрение сразу ушло с его лица.

— Пошли, Сошников.