Июль 1941 года. Книга 4 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 5

Гаврилюк послушно сел за руль своего «Цюндаппа», завел мотор и попытался развернуться. Помогая ему, мы приподняли коляску и переднее колесо. Буквально крутанувшись «на пятке» мотоцикл встал «носом» в обратную сторону. Климчук сел за водителем, все еще недовольно сопя.

— Интересно, они догадаются сначала развернуть «аппарат», а уж потом нагружать его? — усмехнулся я, когда ребята уехали.

— Ну, не дурней тебя, Вовка, — отозвался Зимин. — Сообразят!

Действительно — сообразили. Вернулись парни всего минут через десять, жерди для транспортировки уложили между мотоциклом и коляской. На закладку в щели ушло еще минут пятнадцать. И, наконец, мой «Цюндапп» медленно тронулся вперед. Жерди прогибались под его тяжестью, коляска раскачивалась, Метёлкин вцепился в борта, в щелях под колесами плескалась вода, грязь делала поверхность скользкой — я забуксовал, но ребята навалились сзади и вытолкнули на целую часть настила. Мотоцикл Гаврилюка прошел легче — его сразу начали толкать.

Метров через пятьсот нас ждал настоящий провал — два бревна раскололись и разошлись в стороны. Похоже, что это произошло под задней осью последнего грузовика и он застрял — были видны следы шин, вращающихся вхолостую. А потом его вытолкали — на настиле остались отпечатки сапог. Видимо, все водители сбежались на помощь и совместными усилиями преодолели препятствие.

Укладывать здесь жерди было бесполезно — слишком широкая щель образовалась — почти полметра. Климчук обстучал крайние бревна и вдруг хитро улыбнулся.

— Они довольно крепкие!

— И что? — удивился Зимин. — Но между ними дыра!

— Мы можем просто перенести мотоциклы — опора по краям есть!

Предложение было неожиданным, но практичным — раз края провала держали большой вес, то можно было подкатить мотоцикл, и перенести сначала переднее колесо, затем задние. Людей для таких «силовых фокусов» у нас хватало.

Зимин подошёл к так и сидевшему в коляске Метёлкину.

— Как держишься, Ваня? — как–то по–особенному вкрадчиво спросил сержант.

— Нормально, — сухо ответил лейтенант.

— Голова не кружится? — продолжил сержант.

— Терпимо, — поморщился лейтенант, явно не понимая, к чему такая забота о его состоянии.

— Тогда вылезай из коляски и постой рядом, пока мы машины перетаскиваем! — рявкнул Зимин.

Лейтенант недовольно посмотрел на него, но подчинился. Высокомерие никуда не исчезло, однако реальность тяжёлой дороги заставила его смотреть на такие вещи трезво.

Вдобавок мы сняли с «Цюндаппа» пулемёт, боеприпасы и запасные стволы. Переднее колесо приподняли, одновременно толкнув мотоцикл сзади. Он «раскорячился» над провалом. С переносом задней части пришлось повозиться — она была гораздо тяжелей. Но справились. В самый ответственный момент, когда коляска зависла в воздухе, Зимин не удержался и полез помогать. В результате на его повязке проступило свежее пятно крови.

— Зима, ну какого черта ты влез? — с досадой сказал я, отдуваясь.

— Не люблю смотреть, как другие работают, — проворчал Зимин.

— На следующем препятствии оставайся рядом с Метёлкиным, — посоветовал я. — Мы справимся вчетвером. Тоже мне, Поддубный выискался!

— Договоришься, Вовка, я тебя здоровой рукой проверю на прочность, — криво усмехнулся Зимин.

Второй мотоцикл перенесли быстрее — на первом получили опыт. Гаврилюк поднимал переднюю часть, я с Климчуком — заднюю, Кулешов толкал сзади. Зимин морщился, но влезать не стал. А лейтенант так и простоял всё время, заложив руки за спину.

На прочной части настила мы задержались, чтобы перевести дыхание. Воздух стоял влажный и тяжёлый. Мошкара кружила возле лиц, садилась на мокрые от пота лбы. От воды мерзко воняло гнилой тиной.

— Долго ещё стоять? — поинтересовался лейтенант таким тоном, словно стоял у светофора, на котором уже загорелся зеленый свет.

— Пока люди не отдохнут, товарищ лейтенант, — отозвался я. — Мотоциклы через провал сами не перелетают.

Метёлкин собирался добавить что–то резкое, но ограничился недовольным взглядом. Через несколько секунд он снова прикоснулся к шишке на виске.

— Давайте двигаться, ребята, — сказал Зимин, бросив на адъютанта быстрый взгляд. — Колонна явно где–то недалеко. Наверняка и они на этом провале время потеряли.

Мы вернули пулемёт на вертлюг, разместили «улитки» и стволы в укладках, заняли места и продолжили путь.

За провалом гать оставалась прочной. Брёвна лежали плотнее, вода почти не показывалась между ними. Я немного прибавил газ, хотя скорость всё равно оставалась небольшой.

Те участки, которые укрепляли накануне, выдержали. Я узнавал их по свежим сосновым стволам, дополнительным поперечинам и плотно уложенным жердям. Колёса грузовиков слегка продавили верхний слой настила, но брёвна сохранили положение.

Новые разрушения возникали там, где гать во время разведки казалась достаточно прочной. Тяжесть пяти машин выявила слабые места, скрытые под старой древесиной и болотной водой.

Дорога казалась бесконечной. Руки онемели от постоянной вибрации. Спина болела, плечи налились тяжестью. Метёлкин сидел бледный, зажмурив глаза, с сжатыми в тонкую линию губами, вцепившись в борта коляски. К стоящему перед ним пулемету он даже не прикасался. Время потеряло привычный ход. Я уже не мог определить, сколько мы двигались после последней остановки. Всё слилось в одну длинную панораму с тряской, жарой и напряжением.

Впереди на гати появились несколько тёмных пятен.

Сначала они почти не отличались от разбросанных по болоту островков, заросших ольхой. Я прищурился, продолжая вести мотоцикл. Одно пятно имело слишком правильную прямоугольную форму.

Через несколько секунд стало видно задний борт грузовика.

До замыкающей машины оставалось около двухсот метров.

Я сбросил скорость и поднял руку, предупреждая Зимина и Гаврилюка. Второй «Цюндапп» немного приблизился. Метёлкин открыл глаза, заметил грузовик и выпрямился. Климчук наклонился к моему уху и радостно выкрикнул:

— Догнали!

На гати обогнать колонну было невозможно, поэтому я убрал газ, догнал концевую машину и пристроился за ней. Гаврилюк повторил мои действия.

В открытом кузове лежали раненые. Несколько человек заметили мотоциклы и повернули головы, один приподнял ладонь над краем борта и приветственно помахал, однако большинство не отреагировало на наше появление. Одни лежали с закрытыми глазами, другие смотрели в светлое небо, не меняя положения даже при сильной качке кузова.

Дальше мы неспешно плелись в хвосте, не имея возможности как–то влиять на движение. За час машины ещё дважды останавливались перед повреждёнными участками. Один из них прошли по свежим жердям, уложенным вдоль левого края, на втором жерди уложили поперек. Я видел, как прогибается настил под тяжестью идущего впереди грузовика, как из щелей выдавливается коричневая жижа и колёса машины медленно погружаются в неё, почти по самый задний мост.

Когда впереди появилась полоса земли, я не сразу поверил, что гать заканчивается. После долгих часов на болоте кромка леса казалась очередным островком, но грузовик перед нами пошел на подъем, настил стал плотнее, между стволами исчезли широкие щели, а через несколько десятков метров переднее колесо мотоцикла коснулось влажной почвы. Подвеска наконец перестала отбивать непрерывную дробь, и непривычная мягкость движения показалась сказочной.

Колонна проехала вперед всего метров на пятьсот и встала, вытянувшись вдоль лесной дороги. Двигатели глушили один за другим. Над капотами дрожал горячий воздух, раненые в кузовах начали приподниматься и осматриваться.

Мы не стали задерживаться в хвосте. Я объехал замыкающий грузовик и двинулся в голову колонны, вдоль ряда машин. Гаврилюк последовал за мной.

Водители выглядели так, словно дорога выжала из них последние силы. Один остался в кабине, навалившись грудью на руль и опустив голову на сцепленные ладони. Другой все–таки выбрался наружу и стоял возле переднего крыла, опираясь на него обеими руками. Третий сидел на подножке, широко расставив ноги и закрыв глаза. Никто из них не торопился открыть капот и проверить двигатель. Людям требовалось хотя бы несколько минут, чтобы почувствовать неподвижность земли.