День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 5

— Товарищ Верховный главнокомандующий, — осторожно начал я. — Попов со своими обязанностями справляется. А Рокоссовский — один из лучших командармов Западного фронта. Будет ли целесообразно переводить его на север…

— Вы не поняли, — перебил Сталин. — Попова мы вызываем в Москву. Он нужен здесь, в Генштабе. А Северо-Западный фронт — тоже важное направление. Оттуда мы будем наступать на Кенигсберг и Данциг. Это не второстепенный театр.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Да и грех было жаловаться. Генсек и без того дал мне достаточно возможностей воплотить в жизнь свое стратегическое видение ситуации. И не только на фронте, но и, в конечном счете, в мировой политике.

— Я сейчас поговорю с Рокоссовским, — сказал Верховный и взял трубку ВЧ.

Слышимость была такая, что ответные реплики командующего 47-й армией секретом для присутствующих не стали. Константин Константинович, как я услышал, спросил, за что такая немилость, и попросил оставить его на Западном фронте.

— На главном берлинском направлении мы решили оставить Жукова, — твердо ответил вождь. — А вам, Константин Константинович, придется принять Северо-Западный фронт. Кенигсберг — тоже хорошая цель.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский, хотя в голосе его прозвучала горечь.

Я понимал, что Костя не мог перечить Верховному, но меня все равно покоробило его быстрое согласие. Впрочем, какая разница. Это в прошлой версии истории между Жуковым и Рокоссовским была крепкая дружба, а в этой ее поддерживать необязательно.

Да и помнится в 1944 между ними уже не стало тех теплых товарищеских отношений, которые они сохраняли долгие годы. Видимо, Костя считал, что его друга Георгия Ставка слишком уж продвигает, в ущерб другим командующим. Все это уже не имеет значения.

После того, как вождь положил трубку, в Ставке при участии некоторых членов Государственного Комитета Обороны и начальника Генерального штаба начал рассматриваться вопрос о завершающих операциях Великой Отечественной войны.

Варшава была взята, Лодзь освобождена, Познань блокирована. Немецкие армии откатывались к Одеру, теряя технику, боеприпасы, веру в победу. Я стал Маршалом, трижды Героем Советского Союза, осталось только получить погоны и добить врага в его логове.

— Кстати, товарищ Жуков, — сказал напоследок Верховный. — Мы тут посоветовались с товарищами и решили отправить вас в командировку на один весьма ответственный участок.

Семипалатинский полигон, Казахская ССР. 23 октября 1941 года.

Степь засыпала рано. Октябрьская ночь опускалась на полигон как черный занавес, сквозь редкие прорехи в котором иногда проглядывали звезды. Временами ветер приносил ледяную крупку, пронизывая насквозь ватники строителей.

Курчатов стоял у смотрового блиндажа, вцепившись пальцами в перископ, хотя отсюда, из железобетонной глубины, ему был виден только освещенный прожекторами кусок мертвой, солончаковой земли, покрытой редкими кустами перекати-поле.

За его спиной в бункере, пахнущем бетонной пылью и озоном, у пульта замерли соратники главы проекта. Харитон, Зельдович, Флеров, Кикоин — все те, кто еще в сороковом начал разрабатывать совершенно новую науку, а именно — прикладную ядерную физику.

Рядом с учеными маялся военный представитель генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, отвечавший за создание «изделия», и полковник госбезопасности Тихонов, направленный на полигон прямиком из НКГБ.

— Товарищ Курчатов, — голос Ванникова вернул ученого в реальность. — Связь установлена.

Курчатов оторвался от перископа. Поправил очки, поблескивающие в тусклом свете дежурных ламп, огладил, ставшую притчей во языцех, бороду. Подошел к аппарату «ВЧ», снял трубку, сказа четко:

— Курчатов на проводе.

— Слушаю, Игорь Васильевич, — прозвучал в трубке голос Лаврентия Павловича. — Докладывайте.

— Подготовка завершена, Лаврентий Павлович. Изделие смонтировано на башне. Проверка цепей подрыва прошла штатно. Взрыв запланирован на семь ноль ноль по местному времени.

— Каковы ожидаемые погодные условия? — осведомился нарком.

— Ветер юго-западный, умеренный. Облачность низкая, без осадков. Прогноз благоприятный.

— Как будете фиксировать результаты? — спросил Берия.

— Измерительная аппаратура выведена на площадки. Объекты животноводства размещены на дистанциях. Техника и фортификационные сооружения размещены согласно плану. Так что результаты мы зафиксируем по нескольким параметрам.

Прижав трубку плечом к уху, Курчатов снял очки, протер стекла. На том конце провода повисла пауза. Все присутствующие стояли на вытяжку, ожидая, что еще скажет нарком, но больше всего нервничал его собственный представитель.

— Товарищ Курчатов, — снова заговорил Берия и голос его стал жестче. — Вы отвечаете за конечный результат. Готовность изделия подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Хорошо. Жду звонка, когда будете готовы к пуску.

— Хорошо, Лаврентий Павлович, я позвоню.

— Да, чуть не забыл… — спохватился тот. — К вам вылетел… еще одно заинтересованное лицо, организуйте встречу…

Трубка замолчала. Курчатов положил ее на рычаг. В бункере стало тихо. Только шипел вентилятор, откачивая воздух. Последние слова наркома государственной безопасности озадачили ученого. Что еще за «заинтересованное лицо»? Мало им Тихонова?

— Товарищ Тихонов! — окликнул Курчатов майора госбезопасности. — Товарищ Берия выслал еще одного представителя. Думаю, из Ставки Верховного главнокомандования. Вы не могли бы его встретить и устроить?..

Тихонову явно не по душе было это поручение, но виду он не подал, этот бородатый физик, похожий на еврейского раввина, здесь был главным. Вон и Ванников перед ним стелется, даром что нарком и военпред. Откозыряв, майор госбезопасности вышел.

— До взрыва осталось восемь часов, — напомнил Харитон, подходя к Курчатову. — Игорь Васильевич, вы бы пошли отдохнули.

— Не могу, — ответил Курчатов. — Не усну.

Он прошелся по бункеру, останавливаясь у приборных стоек, где молодые инженеры в военной форме перепроверяли показания датчиков. Цифры застыли на экранах — замеры мощности, температуры, давления. Все шло по плану. Лучше, чем по плану.

— Товарищ Курчатов, — обратился к нему Зельдович. — Судя по данным разведки, немцы еще до самоподдерживающейся цепной реакции не дошли. А американцы, похоже, еще не поняли, что это вообще возможно. Так что завтра мы станем первыми.

— Как говорят на Украине, не говори «гэп», пока не перепрыгнешь, — ответил глава проекта. — Не торопитесь с регалиями, товарищ Зельдович.

Он снова подошел к перископу. Вдали, в свете прожекторов, возвышалась тридцати семиметровая стальная башня, верхушка которой была плотно укутана брезентом, скрывавшем изюминку всего проекта.

Там, на самой вершине ждала своего часа первая советская атомная бомба, чье название РДС-1, расшифровывалось ради сохранения секретности, как «ракетный двигатель специальный один».

Конструкция бомбы была многослойная, с переводом активного вещества, а именно плутония, в надкритическое состояние за счет его сжатия посредством сходящейся сферической детонационной волны во взрывчатом веществе.

Ее кодовое имя, которое ничего не значило для посторонних, для ученых и военных, находящихся в подземном бункере за сто двадцать километров от Семипалатинска, означало все. А главное, будущее, в котором никто больше не посмеет угрожать Советскому Союзу.

— Товарищ Курчатов! — окликнул главу проекта Флеров, взявший трубку с надрывающегося от звонка телефона. — С аэродрома звонят, просят вас к аппарату.

— Кто еще там?

— Говорят, что Маршал Советского Союза.

Самолет приземлился на грунтовой полосе в ста двадцати километрах от Семипалатинска. Место было глухое, пустынное. Солончаковая степь, редкие кусты, да далекие горы на горизонте.

Встречали меня генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, и полковник госбезопасности Тихонов. Берия проинструктировал меня перед отлетом в Семипалатинск, что объект особый, лишних вопросов задавать не стоит, но я и так знал, куда отправляюсь.