День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 6

Сам народный комиссар государственной безопасноститоже вылетел в Казахстан, но другим бортом и немного раньше меня. Видимо, таким образом соблюдалась секретность. Не удивительно, учитывая масштаб события.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — приветствовал меня нарком, пожимая руку. — Рад видеть. Лаврентий Павлович уже здесь.

— Здравствуйте, Борис Львович, — ответил я. — Поехали.

Сели в «эмку». Дорога представляла собой проселок, уходящий в степь. Вдоль обочин, сколько хватало глаз, тянулся все тот же унылый степной пейзаж, припорошенная ранним снегом сухая трава под низким серым небом, да колючие шары перекати-поля.

Через полчаса вдали показались строения. Это был целый город. Двух– трехэтажные издания, палисадники, автомобили, трактора, а еще дальше оказался укрепрайон, набитый трофейной немецкой техникой.

— Вот он наш полигон, — тут же похвастал Ванников. — Готовились, конечно, в страшной спешке, но основные объекты возвели.

Нас встретил сам Игорь Васильевич Курчатов, в поношенном ватнике поверх вполне академического костюма-тройки. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в НИИ «Спецтехника» в сороковом.

— Здравствуйте, Георгий Константинович, — поздоровался он со мною. — Рад вашему приезду. Прошу за мной.

Мы прошли к главному бункеру — железобетонному двухэтажному кубу, углубленному в землю метров на десять. Внутри была почти хирургическая чистота, кафельные стены, сложная аппаратура, люди в белых халатах. Курчатов подвел меня к перископу.

— Вот здесь, товарищ Маршал, вы сможете наблюдать.

Я прильнул к окулярам. Вдали, на ровной как стол степи, возвышалась металлическая башня, похожая на нефтяную вышку. На вершине ее было что-то округлое, укутанное брезентом. Я понимал, что это, но на всякий случай спросил:

— Это и есть РДС-1? — спросил я.

— Совершенно верно, — ответил глава проекта. — Изделие смонтировано на башне. Все проверки сделаны. К испытанию готовы.

— И… когда?

— В семь ноль ноль по местному времени. Если не случится ничего непредвиденного.

Я отошел от перископа. Курчатов повел меня знакомиться с учеными. Все еще молодые, сосредоточенные, говорили мало, будто боялись спугнуть удачу. Это понятно. Ядерные физики, как и ракетчики, суеверны.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Игорь Васильевич, указав на плотного мужчину у пульта. — Яков Борисович Зельдович. Наш теоретик.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — Зельдович кивнул. — Добро пожаловать.

— Приветствую, — ответил я. — Надеюсь, ваша теория сработает.

— Должна, — уклончиво ответил он.

В бункере пахло машинным маслом, и чем-то кислым — то ли от аккумуляторов, то ли от самой аппаратуры. Люди ходили на цыпочках, говорили шепотом. Радист, поддерживающий связь с метеорологами, докладывал о погоде, атмосферном давлении и скорости ветра.

— Товарищ Маршал, — обратился ко мне нарком боеприпасов. — Лаврентий Павлович у себя. Спрашивает, не хотите ли подняться к нему.

Я кивнул. Мы поднялись на второй этаж, где Берия сидел за столом, попивая чай из стакана. От всесильного народного комиссара государственной безопасности веяло уверенностью в успехе предстоящих испытаний. Увидев меня, он встал, пожал мне руку.

— Ну что, Георгий Константинович, — сказал он негромко. — Впечатляет полигон?

— Да, строители постарались на славу, — ответил я. — А фортификаторов хоть сейчас ко мне на фронт.

— Не жадничай, — с усмешкой откликнулся Берия. — Родина и так ничего для тебя не жалеет.

Время до взрыва тянулось медленно. Я ходил по бункеру, разглядывал приборы, расспрашивал ученых. Они охотно отвечали, но чувствовалось, что тоже нервничают. Курчатов постоянно смотрел на часы. Ванников переговаривался с военными.

За десять минут до наступления времени «Ч» Берия пригласил меня, главу проекта и наркома боеприпасов в свой НП. Я занял место у одного окуляра, Курчатов у другого. Ванников остался сзади. В динамиках слышался голос Харитона, отсчитывающего секунды.

— Десять, девять, восемь…

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 23 октября 1941 года.

Ровно в девять утра, засов лязгнул снова. Мюллер уже не спал — он сидел на койке, причесанный, в той же гражданской одежде, которую выдали ему накануне. Он уже обвыкся в камере, ел и спал, обдумывал свое положение без лишних переживаний.

Бывший шеф Гестапо привык даже к постоянно включенному освещению. Вот и эта ночь прошла спокойно. Он проспал как убитый до самой побудки, когда принесли кашу на завтрак. И даже напиток, напоминающий кофе.

— Арестованный Мюллер, на допрос, — произнес нынешний его конвоир по-русски, но бывший группенфюрер уже понимал значение этих слов.

Кабинет следователя встретил его теплом и запахом дешевого табака. Майор госбезопасности — тот же, что накануне — сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев вошедшего, он кивнул на стул.

— Садитесь, гражданин Мюллер. Выспались?

— Благодарю вас, — ответил Мюллер.

— Не за что. — Следователь положил на стол новую стопку листов, обмакнул перо в чернильницу. — Продолжим. На предыдущем допросе мы говорили о вашей биографии. Сегодня поговорим о Гестапо.

Мюллер выпрямился. Он был готов к этому. Знал, что рано или поздно его начнут расспрашивать именно о деятельности ведомства, в котором он отслужил три года. Вряд ли ЧК интересует то, как он когда-то ловил карманников.

— Что именно вас интересует? — спросил бывший полицай.

— Структура Geheime Staatspolizei, — ответил майор госбезопасности. — Функции отделов. Ключевые сотрудники. Места дислокации полевых отделов. Все, что вы знаете.

— Это займет много времени.

— У нас есть время, — усмехнулся следователь. — Начинайте.

Мюллер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, скупо, но без запинок. Он знал, что лгать сейчас бессмысленно. Русские наверняка проверят его показания. Так что лучше сохранить остатки достоинства.

— Главное управление имперской безопасности, РСХА, состоит из семи управлений, — начал он. — Четвертое управление — Гестапо. Тайная государственная полиция. Этим управлением я и руководил с 1939 года. Моим непосредственным начальником был Рейнхард Гейдрих, а после его назначения заместителем имперского наместника на оккупированной части Чехословакии, в Протекторате Богемии и Моравии, Гестапо стал возглавлять я, подчиняясь напрямую Гиммлеру.

Следователь кивнул, записывая.

— Расскажите об отделах Гестапо.

— Управление делится на пять отделов, — принялся загибать пальцы бывший начальник тайной полиции. — Отдел А занимается внутренними врагами, такими, как коммунисты, социал-демократы и либералы. Отдел В занимается сектами, делами церкви, евреями и масонами. Отдел С — охранными функциями и следственными действиями. В введении отдела Д находятся протектораты и другие оккупированные территории. Отдел Е занимается контрразведкой в тылу врага, а также в собственных рядах Гестапо.

— Назовите фамилии руководителей этих отделов.

Мюллер перечислил. Следователь все скрупулезно записывал, не перебивая. Иногда задавал уточняющие вопросы: «А как зовут заместителей?», «Какие методы вербовки используются?», «Где хранятся архивы?».

Мюллер отвечал. Он устал, но не показывал виду. И гнал от себя простенькую мысль, что предает сейчас своих подчиненных, тех кто слепо повиновался ему, выполняя приказы, которые здешние судьи назовут «преступными».

— Гражданин Мюллер, — сказал следователь, отложив перо. — Вы говорите, что Гестапо вело картотеку на всех граждан Германии и население оккупированных территорий?

— Да. У нас были досье на каждого, кто хоть раз привлекал наше внимание.

— Где эти досье сейчас?

— Часть в самом Берлине, часть — в архивах за городом. Некоторые могли быть уничтожены по приказу Гиммлера. Я не знаю точно, что происходит сейчас. Я в плену.

Майор госбезопасности кивнул.

— Хорошо. Перейдем к методам работы. Допросы, пытки, агентурная сеть.