День Победы (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 7

Теперь бывший шеф Гестапо молчал дольше обычного.

— Мы не называли это пытками, — сказал он наконец. — У нас в ходу термин «Усиленные методы допроса». Они применяются законным образом.

— По каким законам? — переспросил следователь. — Третьего рейха.

— Да, — кивнул допрашиваемый. — По законам Третьего рейха.

— А по законам человеческим? — спросил майор госбезопасности, глядя ему прямо в глаза.

Мюллер опустил взгляд. Пробормотал:

— Я не философ, а всего лишь полицейский.

— Полицейский, который пытал людей до смерти.

— Вы хотите, чтобы я каялся? — спросил арестованный, подняв голову. — Я не буду этого делать. Я выполнял приказы. Война есть война.

— Война — это когда солдаты, выполняя свой долг, стреляют друг в друга, — ответил следователь. — А вы пытали безоружных. Даже детей, если им были известны нужные вам факты.

На это Мюллер тем более не знал, что ответить. Впервые после своего ареста, он ощутил ледяной холод, веющий из могилы. Вежливость следователя, его баварский акцент, сносные условия содержания не могли обмануть. За пытки детей придется ответить головой.

— Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

— Ладно, — сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

— Я все расскажу, — тихо ответил бывший шеф Гестапо.

— Суд учтет добровольное согласие, — сказал следователь и поднялся. — Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

— Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм — темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин — пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.

Кабинет следователя оказался просторным, с высоким окном, выходящим на городскую улицу. На подоконнике цвела и пахла герань. У стены высился книжный шкаф. На корешках книг за стеклами виднелись названия на русском и немецком.

Допрашивал его комиссар государственной безопасности 3-го ранга, иными словами, насколько разбирался бывший глава Абвера, в генеральском чине. Лет тому было около пятидесяти. В волосах поблескивала седина. Звали следователя Михаилом Ивановичем.

— Здравствуйте, господин адмирал! — приветствовал он подследственного. — Прошу, садитесь.

— Благодарю вас.

Еще в первую их встречу, комиссар госбезопасности 3-го ранга, осведомился, не говорит ли Канарис по-русски и получив утвердительный ответ, обрадовался, сказав, что это облегчит их совместную работу.

Последнее вовсе не означало, что работа эта будет легкой. Особенно — для адмирала. Михаил Иванович разговаривал с подследственным мягко, без нажима и насмешек, но вытягивал всю подноготную мастерски.

Первое время допрашиваемый упирал на то, что начал сотрудничать с разведкой РККА еще до того, как его арестовали и на то, что информация, которую он передал советскому командованию, спасла тысячи жизней русских солдат.

Однако комиссара госбезопасности 3-го ранга этим было не пронять. Он благожелательно кивал, улыбался, поил высокопоставленного немцы сладким чаем из стакана, что был поставлен в мельхиоровый подстаканник, но и только.

— Расскажите лучше об Auslandsnachrichten und Abwehramt, господин адмирал, — сказал Михаил Иванович. — О его структуре, задачах, операциях. О тех, кто работал на вас. О тех, кто работает до сих пор.

Канарис взял подстаканник за причудливо изогнутую ручку, сделал глоток. Чай оказался горячим, крепким, с лимоном. Приятным напитком. В отличие от вопросов, которые задавал бывшему глава Абвера интеллигентный генерал.

— Абвер, — начал адмирал, — это военная разведка и контрразведка Германии. Формально подчиняется ОКВ — верховному командованию вермахта. Практически — мне… Вернее, подчинялся до недавнего времени.

— Сколько в Абвере отделов?

— Три главных. Абвер-1 ведает разведкой, сбором информации о противнике. Абвер-2 занимается диверсиями и саботажем. Абвер-3 — контрразведкой. Кроме того, существует центральный аппарат, на нем кадры, финансы, связь, и зондерштаб, созданный для выполнения специальных задач.

— Имена руководителей этих отделов.

— Первым руководит полковник Пиккенброк, вторым — полковник Гросскур, третьим — подполковник Рудольф Бамлер, — принялся уточнять Канарис. — Если позволите, я составлю подробный список с указанием обязанностей.

— Хорошо, господин адмирал.

Бывший глава Абвера не кривил душой. Он понимал, что многие из тех, кого он назвал и еще назовет, уже либо арестованы в Германии, либо бежали, либо скоро сбегут. Так что скрывать ему было нечего.

— Расскажите о ваших контактах с советской разведкой до войны, — попросил полковник.

— До войны контакты были, — кивнул Канарис. — В основном через прибалтийские страны, но они носили эпизодический характер. Настоящее сотрудничество началось после нападения Германии на СССР, когда я понял, что война проиграна. И начал искать пути к ее прекращению.

— Через генерала армии Жукова? — уточнил комиссар госбезопасности 3-го ранга.

— Через него. Я передал ему карты, планы, коды, имена многих агентов. Он получал их через полковника Остера, моего помощника. К сожалению, Остер был арестован Гестапо. Я пытался бежать, но неудачно.

— Вы сожалеете об этом?

— Сожалею, что не успел, — честно ответил бывший глава Абвера, — но не о том, что намеревался.

— Хорошо, господин адмирал, — кивнул следователь. — Мне нравится ваша откровенность. Нам придется о многом говорить. Разговор о структуре Абвера лишь начало. Дальше речь пойдет о методах вербовки, финансировании агентурной сети, о связях Абвера с другими разведками, как в самом Рейхе, так и за его пределами.

— Поделюсь охотно, — откликнулся адмирал, — но я хотел бы знать, что получу взамен.

— Кроме того, что получаете сейчас, возможно мы сможем дать знать вашей семье, что вы живы и вам ничего не угрожает.

— Этого вполне достаточно.

— Тогда начнем.

Допрос длился еще три часа. Канарис говорил спокойно, обстоятельно, иногда возвращаясь к уже сказанному, чтобы уточнить детали. Он не запирался, не юлил, не пытался выгородить себя. Он понимал, что правда — его единственный шанс.

В полдень следователь объявил перерыв.

— Вы заслужили хороший обед, господин адмирал. Отдыхайте. Завтра в это же время продолжим.

— Благодарю, — сказал тот и добавил: — Я вижу, у вас есть книги на немецком. Мне бы что-нибудь почитать на ночь.

— Гёте, Шиллер, Гейне? — принялся перечислять следователь. — Или, может быть, Новалис?

— Я бы предпочел Гофмана или Шамиссо.

— Вам принесут, — пообещал комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

Семипалатинский полигон, командный бункер. 24 октября 1941 года.