Не тот год III (СИ) - Баковец Михаил - Страница 7

— Трофейные. Финны ещё в Зимнюю войну наши захваченные танки ставили в строй, когда мы все их собственные повыбивали, которые им британцы поставляли, — сообщил мне товарищ. — Правда, танкисты из них те ещё. Из сопли пуля и та лучше. Зато как солдаты неплохи, в смысле, в индивидуальном плане. Но только в лесах и сопках. Прямого столкновения не выдерживали. Без численного превосходства почти никогда не атаковали.

— А кукушки? Снайпера на деревьях? — вспомнил я кое-что про ту войну. Историй про советско-финскую войну в будущем ходило столько, что даже не все историки могли с ходу выцепить из них правду. — Слышал про них, что самыми опасными стрелками были. Народу перебили очень много. Наступление даже вроде бы останавливали.

— Бабкины сказки, — отмахнулся от моих снов Панкратов. — Снайпер на дереве — это смертник. Раз-два выстрелит и всё — увидели голубчика. А дальше уже по нему взвод так засадит, что вниз уже труп падает.

— То есть, их не было?

— Почему же, были. Но мало и стреляли редко, только когда были твёрдо уверены, что им за это ничего не будет. Они же не фанатики менять свою жизнь за жизнь одного-двух наших бойцов. Поэтому поджидали небольшие группы, которые точно не станут их преследовать. Чаще снайперы действовали с земли, вместе с основным подразделением или со специально подготовленной лёжкой-берлогой, которую в упор не увидишь. А так в основном на деревьях сидели наблюдатели. Вот их было почти не заметить. Ну и ещё по радио и в газетах финны очень нахваливали своих снайперов-кукушек. Нагнетали обстановку и поддерживали дух у своих граждан, — а потом резко сменил тему. — Слушай, Андрей, не хочу этим гадам оставлять кавэ. Давай что-то с ним сделаем?

— Мы так до станции все заговоренные гранаты потратим, — хмыкнул я.

— Так ведь на дело же.

В танк полез сам Сашка. Несколько минут возился внутри. Вскоре вернулся ко мне.

— Положил эфку рядом со снарядами. Пошевелят — и взрыв. Если повезёт, то боеукладка рванёт тоже, — сказал он. А затем показал небольшую брезентовую сумку. — А это трофеи. Тут у них гранаты.

— Потом посмотрим, — ответил я. — Уходим. А то вон уже часовой в нашу сторону топает.

То, что мы тут наследили, было малозначительной ерундой. Вокруг танков и без нас финны натоптали так, что сам Дерсу Узала предпочёл бы пустить себе в лоб пулю, чем попытаться расшифровать отпечатки ног. К тому же мы с Панкратовым ходили в валенках, чьи невнятные отметины на снегу не имели столь выраженных отпечатков подошвы сапог.

До рассвета мы вышли к железной дороге. Действие оберегов к этому времени уже закончилось. Во время привала Сашка наблюдал за «чугункой», а я творил. Так как время и ресурсы были ограничены, то соорудил всего две волшебных побрякушки. Обе на отвод внимания.

В отличие от дорог на оккупированных немцами территориях СССР у финнов график движения был куда менее насыщенным. Гитлеровцы гнали в час по эшелону к фронту. И не менее трёх в сутки с передовой в тыл — с ранеными, техникой и прочим. Финны же за три часа только один состав переправили в сторону своих войск на линии соприкосновения, и один за пять часов с передовой. Последний состав состоял из двадцати восьми вагонов и платформ. Он вёз всё в кучу: раненых, повреждённую технику, орудия, даже крупную тару от боеприпасов и мешки с каким-то тряпьём. В один из таких вагонов с тряпками мы забрались с Панкратовым прямо на ходу. Поезд следовал в нужную нам сторону — на станцию, выбранную в качестве цели рейда. Так мы не только ускорили дорогу, но и отдохнули после ночного марш-броска.

В вагоне я внимательно осмотрел свои первые финские трофеи. В брезентовой сумке, взятой Панкратовым из КВ, лежали шесть гранат. Каждая весом была примерно полкилограмма и имела вытянутую веретенообразную форму. С одной её стороны был вставлен тёрочный запал, с другого конца стояла пробка из светло-жёлтого металла, скорее всего, бронзы.

Когда состав добрался до станции, мы без проблем выбрались из вагона и оказались в густом скоплении эшелонов. Паровозов на виду почти не было, раз-два и обчёлся. В основном торчали только вагоны с платформами. Эшелоны загоняли на пути, отцепляли паровоз и дальше вагоны ждали своей участи. Это касалось всех без исключений. Только санитарные освобождали от раненых, которых на грузовиках и редко на телегах отправляли в госпиталь, расположившийся в нескольких километрах от станции в лесу. Но чаще всего санитарные перецепляли к другому составу, следующему вглубь страны.

Станция была, если так можно сказать, именно станцией, а не посёлком. Несколько маневровых паровозов, десятки путей, многокилометровый «отстойник», несколько горок для сцепки, пути для разворотов, огромные цистерны с водой для паровозов. И около дюжины небольших зданий, где раньше жили только служащие станции. Ни одного постороннего человека здесь не было. Только станционные работники, путейцы и солдаты. Очень много солдат. На данный момент из-за войны местные работники отправили все свои семьи подальше от границы. Им в помощь финны выделили солдат из мобилизованных граждан.

— Есть где развернуться, — с удовольствием в голосе произнёс Сашка спустя час. Столько у нас ушло на рекогносцировку. Мы даже себе место для временной стоянки отыскали. Это было вросшее в землю одноэтажное здание из мелкоформатного красного кирпича с четырёхскатной крышей, крытой прямоугольной стальной черепицей. Каждый лист был величиной чуть-чуть меньше бумаги формата А4. Восемь окон здания размерами не блистали. Габаритами примерно с телевизор с тридцать второй диагональю. Зато из двух отлично просматривалась немалая часть станции. Дополнительно каждое защищалось решеткой. Та была под стать возрасту постройки: кованные прутья толщиной с палец имели сильный волнообразный изгиб по всей длине и соединялись — явно в раскалённом состоянии — в вершинах волн полосками металла миллиметров семь-восемь в толщину. Входных дверей было две. Обе обиты листовым ржавым железом и запирались на навесной замок, продетый в дужку и одновременно фиксируя толстую и широкую полосу из металла, вбитую в кирпичный косяк в районе петель. Один из них я открыл с помощью заговора. Снег от двери смели в сторону самодельной метёлкой из веток, наломанных из кустов неподалёку. Я невольно вспомнил школьный стишок из старых учебников про дежурного Ваню и деревцо, который сам же посадил и потом обломал для веника. Авторство, кажется Агнии Барто. Даже несколько строчек про себя произнёс, когда ломал ветки:

— Он одну ломает ветку,

А потом другие две.

Говорит он: 'Чудный веник!

И платить не нужно денег!'

Зачем такая ерунда? Всё просто. Снятый замок и натоптанные следы перед дверью, которая всегда закрыта в мыслях наблюдателя обязательно станут ассоциироваться с нарушителем, взломом. А вот аккуратно расчищенная площадка — это следы хозяина. Как будущее показало, всё мы сделали правильно. В здание не сунулся ни один финн. А прошло их мимо не меньше пяти десятков человек.

Внутри всё здание было забито хламом. Самым натуральным. Половина постройки заняли штабеля проржавевших панцирных кроватей. Отдельно спинки, отдельно лежаки. Также местные рачительные хозяева здесь сложили стопками железную черепицу. Ещё мы нашли очень много ржавых гвоздей, больших скоб и железнодорожных «костылей» в деревянных бочках и бочонках. Почти везде этот металлический скарб слипся в плотные комки ржавчины. Их теперь вряд ли даже на пункте приема металлолома примут. Разве что только бесплатно.

Мы с Панкратовым с трудом отыскали себе свободный уголок подальше от входа, от которого тянуло сквозняком.

Здесь при свете керосинки, которую я стащил у финских железнодорожников, мы занялись планом будущей диверсии. На блокнотных листках чертили схему с расположением эшелонов, паровозов и водокачек. Вагоны с боеприпасами и топливом метили по-особому.

— Хм, — вдруг выдал Сашка, — а мы не поспешили взвалить на себя уничтожение такого объекта?

— То есть?

— Я тут прикинул и вот что вижу. Проще грохнуть местное ПВО и вызвать нашу авиацию. Но для этого нам нужна рация.