Патриот. Смута. Том 17 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 21

Я вздохнул тяжело.

— Были у нас воровские царики, а теперь воровские… Как тебя назвать — то?

— Хозяин леса и реки я. Не человек, но зверь. — Звучало это очень слабо.

— Ладно.

Я спешился, двинулся прямо к этому скомороху. Он дрогнул, начал отступать. Что же Лисовский таких слабых актеров — то берет.

— Не… Не губи… Молю… — Простонал он, тряся палкой и делая вид, что пугает меня.

Я остановился.

— Ты чего?

— Здесь везде глаза и уши. Я… Я должен тебя напугать! Обратно развернуть. — После чего взревел громко, очень показушно. — У! Убирайся! Откуда пришел!

Задергался, заозирался.

— Нет тут никого, кроме моих людей, человек. — Хмыкнул я. — Бросай все это. Раздевайся, мойся и поговорим. А то смердит от тебя потом, как от старого козла.

Казалось человек в шкурах вот-вот разревется.

— Они же… Они здесь. Вон птицы на деревьях сидят, вон… Вон рыба за мной приглядывает.

— Тут только мои люди. Нет лисовчиков.

— Есть. Они везде есть. Они словно тени. И… Они убьют их.

— Кого?

Я начал понимать, что это еще одна жертва Лисовского. Запуганный до глубины души и принужденный работать человек. Странно только то, что Александр Юзеф пытался остановить меня такими методами. Это же бред. Идолы, огонь, еще ладно, могу понять. Но ряженый в шкуры человек. Напуганный до глубины души сам. Что он может? Как страх внушит, если боится сам?

— Всех, всех убьют.

— Лисовчики.

— Пан гетман сказал. Если тебя не остановлю, то всех.

— Так кого?

— Вообще… Всех.

Я пока говорил, пристально изучал нет ли у этого чуда спрятанного ножа или пистолета. Опыт говорил, что дело опасное, в складках может быть все что угодно, но руки пытавшегося напугать нас, дрожали. Не похож он был на убийцу.

Бросил взгляд на своих людей, они сидели в седлах, настороженно смотрели на меня, на этого человека.

— Так, собратья. — Указал пальцем. — Спешится, втроем его раздеть, обыскать. Водой окатить, а потом сюда же вернуть.

Люди из сотни Якова замешкались на мгновение, но с суровыми лицами двинулись исполнять приказ.

— Нет! Нет! Убирайтесь! — Взревел ряженый.

Трое начали окружать его, потому что он выставил вперед свой посох. От хоть какого-то образа ни осталось и следа. Испуганный, забитый вкрай мужик, неопределенного из-за горы меха, возраста.

Противостояние длилось несколько секунд. Человека схватили, скрутили.

— Раздевайте, только. Не бейте особо. Скиньте все это скоморошное! — Приказал я.

Пока все это действо происходило, я объехал двенадцать установленных идолов. Бойцы авангарда смотрели на это все, накидывали веревки, раскачивали, вытаскивали. Основная масса занималась постановкой лагеря, выставлялись дозоры, расседлывались лошади. Готовились места для кострищ. Скоро сюда за передовыми колоннами будет втягиваться основной состав обоза, станет людно.

Я смотрел, как дозорные разъезжаются подальше. Здесь все же лес отступал от реки и был более редким. Сказалось наличие хутора. Подлесок уже конечно восстановился, но вырубка на топку и на стройку чуть оттеснила его опушку, дав больше простора для остановки лагеря и разведки.

Минут через пятнадцать я вернулся к домишкам.

Здесь уже вовсю ставился лагерь сотней Якова и моими телохранителями. Смотря на то как они работают, я не видел и тени былых сомнений. Казалось страх ушел. Вся эта мистика, как только наталкивается на решительные действия, сразу же стирается в людских душах, созданный ею ужас отступает, и приходит время для работы.

У стены одного из неказистых домиков сидел мокрый, малость чумазый, мужичонка достаточно неопределенного возраста. Не молодой, не старый, но явно побитый жизнью. Под глазом у него зрел старый синяк, на руках виднелись следы веревок. Уверен на ногах они тоже были, но там портки прикрывали даже ступни. Уж больно длинные они были.

Кроме штанов на нем не было ничего. Даже креста нательного, что меня несколько удивило. Хотя население этого времени зачастую носили крестики пришитыми, прикрепленными к одежде, чтобы не потерять. Может и здесь оно так же. Или сорвали с него, забрали. Сидел в луже воды, мокрый, сопел. Руки и ноги ему никто связывать не стал, не выглядел он хоть сколько-то опасным и боевитым. Но два человека из сотни Якова стояли рядом.

— Крест твой где? — Подошел, навис над ним. — Православный ты или кто?

Начинать с такого захода я посчитал верным, чтобы сразу выбить почву из под ног у допрашиваемого. Сразу отделить зерна от плевел и показать. Плевать мне, кто ты такой, но раз креста нет,то вопросов у меня к тебе очень и очень много.

— Пра… православный я. — Хлюпнул он носом. — Не губи, полковник, не губи. Не по своей воле я. Ой не по своей. Кручина. Лютая кручина на нас всех навалилась. Черною тучей налетела и что делать, неведомо.

— Ты…– Начал было Богдан, стоящий рядом со мной.

— Погоди, казак, погоди. — Проговорил я спокойно, уставился на этого несчастного. — Ты зачем все это нацепил? Зачем чуров вкопал? Зачем скоморошничаешь?

— Так то… Так то… Войско московского царика испугать должно и его самого. Чтобы сердце в пятки ушло. Приказ такой. А если не сделаю, то…– Он затрясся. — То ночью они придут и меня зарежут, как порося, и всех. Всех кто у них есть, людей мне близких. И по всему свету найдуть.

— Это как же они найдут? — Удивился я.

— Воронами черными, волками лютыми, молниями, громами, огнем и дымом. — Словно заклинание проговорил.

— Ох… — Вздохнул я.

— И как ты напугать его должен? Царика — то московского. Знаешь каков он?

Мужик сидел с совершенно несчастным видом.

— Мне теперь уже и жить — то только до полуночи, так что… А, черт. — Дернулся он, повел головой. — Да как? Лисовчики тут по лесам бродят. Они эти чуры установили и меня здесь посадили. Как приедет царик, должен я выскочить, выпругнуть и закричать диким голосом. Затанцевать, посохом ему в грудь указывая и проклятиями осыпая. Испугается он чертовщины… — Вскинул он глаза на меня, слезы в них стояли. — Только вместо царика ты, полковник, приехал. И что мне делать — то? Я — то готовился к карете подойти, заорать петухом, залаять псом и прочим зверем.

— Ты смышленый вроде человек. Не крестьянин же?

— Не… — Пожал он плечами. — Я это, из Пскову. Я там на площади скоморохом был. А как царя — то нашли во Пскове, так нас всех, кто потешался над этим… — Он опять мотнул головой. — Над этим чудесным явлением, всех — то и поймали. Кого в колодки, кого сразу на кол, а мне… Мне меньше всех повезло.

— Это отчего же, ты же живой?

— Живой. Лучше бы мертвый был. Лисовский меня к себе. Точнее не он, а его паны. И я у него. Неделю в Холмах ему и танцевал и пел, и все что ни попросит, делал. И каждый раз плеткой получал. — Скоморох дернулся, чуть боком повернулся, и я увидел немного зажившие рубцы на спине. Били его не чтобы забить до смерти, и не ради наказания. Судя по всему тому, кто наносил удары, причинял удовольствие сам факт того, что другому больно.

От этого понимания зубы мои скрипнули. Не то чтобы мне сильно жалко было этого человека. Я его видел первый раз. Но русский он был, можно сказать деятель искусства, и таким лютым репрессиям подвергся. Не хорошо. К тому же за правду. Ведь Деметриус — никакой не Деметриус.

— А что про царя — то скажешь?

Он нахмурился, на меня серьезно посмотрел.

— Про какого?

— Про того, что в Пскове.

Он долго, довольно серьезно, смотрел на меня. Взгляд действительно из убитого и напуганного стал злым и недовольным.

— Да что сказать? — Процедил сквозь зубы. — Сложно. То ли очень повезло Сидорке нашему, то ли наоборот. Я — то вот роль жреца дикого играть должен под конец всей этой муки у Лисовского. А он… Он роль царя. — Повел плечами. — Но думаю, его плеткой — то не бивают. Царь, как никак.

— Ты что, знаешь его? — Я усмехнулся.

— Да его пол Пскова знает. Сидорка, он на ярмарке нашей скоморошничал, но… Не из наших он. Вор он. Как есть вор. Но уж больно… Как встанет в позу, так сущий боярин. Вот… Прямо как ты, полковник, только… Только ты молодой, а он постарше будет. Уже такой… Солидный.