Патриот. Смута. Том 17 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 22

— Солидный? — Усмехнулся я. — Что про Лисовского скажешь?

Он замолчал, глаза опустил.

— Ты меня хоть бей, полковник, хоть царю на поклон веди, хоть к кресту прикладывай. Ничего не скажу. Лучше я от волков и воронов помру и от молнии, чем скажу. Потому что… Потому что он же колдун проклятый.

— Так я про то и хочу узнать. Что за колдовство? Говорят, страшный он человек. И… Думаю вот, сможет ли царь мой, московский, против него устоять или… — Я рассмеялся. — Или мне Смуту затеять и к Лисовскому переметнуться.

— Нет… Нет! К нему нельзя. Не надо. Убьет он тебя, полковник. Всех убьет.

Мои бойцы из сотни Якова вначале выглядели удивленными, потом начали улыбаться. Они не первый раз слышали, как я разговариваю в процессе допроса и понимали, что государь шуткует и ведет допрашиваемого, чтобы вытащить из него нужное.

— Так если он такой лютый и страшный. Лучше — то за него быть, а не против. Верно братцы? — Я продолжал улыбаться и еще больше вводил и скомороха и своих в сомнения.

Бойцы не знали чего ответить, но государю перечить не посмели, раз спросил, то закивали и заугукали. А допрашиваемый затрясся.

— Ну так что?

— Ох, полковник. — Запричитал он. — Я человек пропащий, вы меня все равно на суку повесите. А если не вы, то… Вороны и волки…

— А что это ты как заклинание постоянно повторяешь, это заговор какой-то колдовской? — Вскинул я бровь. — Ты точно не колдун?

— Да какой? Скоморох, весельчак я, бродяга. Калик перехожий. А вот он… — Глаза человека округлились, казалось тяжело и невероятно страшно ему вспоминать увиденное. — А вот он, сущий что есть, колдун. Слово скажет и люди умирают.

— Сам видел?

— Нет. Но люди врать — то не будут.

— Все говорят, все кто при нем. Что повелевает Лисовский воронами черными, волками лютыми, молниями, громами, огнем и дымом.

— Ох и запугал он тебя, человек потешный. Не буду я тебя убивать. — Усмехнулся я. — И люди мои тебя на сук не вскинут. Сбережем.

— Нет… Не получится у вас всех. Шел бы ты лучше полковник к царику своему, падал в ножки и молил его уйти. Может там, в Москве, христолюбивая сила соберется, останется. А мы здесь. Мы — то все. Все люди пропащие. Лисовский сын самого Дьявола. И шляхта, латиняне. — Он замотал головой. — Конец земли нашей настал, Псковской, а потом и Новгородскую пожрет, ей богу пожрет.

Он перекрестился.

— Крест кладешь, значит нет власти его над тобой. И знаешь, ведь не полковник я.

— А кто? — Глаза его расширились еще больше, а казалось бы. Куда еще.

— Государь московский. — Лицо мое стало холодным и спокойным. — Рассказывай, что знаешь.

Скоморох дернулся, сменил положение тела с сидячего на стоящее на коленях, бухнулся лицом прямо в ту лужу, что с него натекла.

— Молю государь, уходи отсюда. Хочешь бей, убивай. Но уходи.

Я смотрел на его спину. Красные полосы там виднелись и злость клокотала в душе. Что же творится — то на земле северной? Что за нечисть завелась тут? Отчего встать против нее никто не может?

Присел рядом с ним.

— Ты сейчас мне все расскажешь. И мы. — Сделал многозначительную паузу. — Мы одолеем этого упыря.

Скоморох стал рассказывать, вываливал все что знал, скопом.

Выходило, что в Холме у Лисовского около двух тысяч человек. Еще столько же где-то окрест воюет, грабит, бьет, убивает. Чинит страшное колдовское и ужасное. Еще есть Просовецкий, но южнее Новгорода, как говорят, грабит. И еще несколько отрядов по несколько сотен.

Сам Юзеф человек страшный. При нем и вороны и волки живут. Говорят туманом он умеет оборачиваться, волком рыскать по лесам ночью. Уходит иногда, воет, людей грызет. Говорят, что кровь пьет, а всех кто провинился, на кол сажать любит. Первое дело. И кровь пускать.

При нем самые близкие лисовчики — ведьмаки каждый второй. Скоморох сам видел, божился в этом, как они человека одного саблями вдесятером полосовали, смеялись. Подвесили и каждый рубил. Надо было так сделать, чтобы орал он погромче, но не убить. А кто последний удар нанес, тот и проиграл и всем должен по копейке.

— Сам видел?

— Ей богу. Вот тебе крест. — Простонал допрашиваемый.

Мы поговорили еще, и чем дальше, тем больше понимал, что войска Лисовского, это какие-то лютые каратели. Совершенно бесшабашные и внушающие всем ужас своими методами. Кровь, смерть, боль и насилие тянулись за ними везде, где только они не были. Всю псковскую землю они запугали и смогли подмять под себя. И часть новгородских земель давили.

Смеркалось, скомороха я отправил в обоз, чтобы его там привели в чувства. Человека мне было откровенно жаль. Поговорив с ним, я понял что он марионетка в руках кукловода. Совершенно беззлобный, ранее хитрый и шабутной, а сейчас запуганный вкрай мужик. Приглядывать приставил пару обычных бойцов. Беды от него ждать, казалось, нечего.

Проверил все приказы, обошел дозоры. Оставалось нам только ждать.

Мой подарочек Лисовскому, хитрый план, начал работать. Даже если сегодня удара не последует, скрывающиеся в обозных телегах и отдыхающие днем люди гораздо лучше будут нести дозор, чем те, кто трясся в седле и маршировал. На это и была ставка. Лучшие сотни отдыхали и готовились ночью встречать врага. Сейчас под покровом ночи они усилили и частью сменили патрули. Часть из них затаилась в лесу, в самой нехоженной ее части.

Все ждали.

И вот… Когда я уже думал, что все и сегодня обойдется тем страхом, что нагнал Лисовский. Началось. Полыхнул в лесу один костер, второй, третий. Загудел, завыл протяжно рог.

Глава 11

Мой штаб расположился не в самом центре лагеря, а ближе к воде. Прямо в той самой деревеньке. Бойцы заняли три домика, наши штабные подводы перегородили проходы. Все как обычно. Сотня Якова прикрывает внешний периметр моего штаба, телохранители защищают меня. Наверное раньше войско русское двигалось не так. Уверен, все бояре, полковники отдыхали при царе. Чем ближе к ясновельможной, коронованной, венчанной на царство особе, тем почетнее. Ну или ближе к назначенному им воеводе. Не так почетно как к царю, но тоже приятно.

Полковники при царе. Сотники скорее друг с другом, а простые служилые люди сами по себе. Я стремился искоренить эту логику на марше. Офицер должен быть рядом, должен быть в войсках. Особенно остро это было приказано в ходе северного похода.

Полковник контролирует своих сотников, сотник десятников, те уже рядовых служак.

И в случае какой беды, ночной вылазки, диверсии, паника снижается. Плечо приказов и подчинения уменьшается. Все знают где командир и кого слушать.

Ну а я целенаправленно заманивал людей Юзефа на себя. Вечером, пока я допрашивал несчастного скомороха, вытягивая из него важные и по настоящему пугающие вещи, все отчетливее характеризующие Юзефа как человека за гранью добра и зла, мои люди ставили лагерь. Был поднят флаг. Мой прапор, показывающий что я здесь и я не боюсь.

Только вот найти меня среди простых вояк было бы сложно. Мы специально натянули, поставили шатер между домишек. Но там никого не было. Точнее там была ловушка. Люди из сотни Якова, та часть, что отдыхала днем, караулили все входы.

Сам я отдыхал вместе с ними, дремал. Пантелей, как проверенный ночным боем человек, сторожил. Остальные пытались спать.

Обычная подстилка, плащ сверху. Перевязь с саблей под рукой. Аркебуза и пистолет тоже в доступности — схватил, пали.

Мы ждали.

Вроде бы уже за полночь время перевалило. Звезды ярко светили на небе, но месяц был тонок, светил слабо. От воды поднимался легкий туман, ветер раздувал на ней рябь и свет блестел на малых волнах, играющих на плесе. Холод тянул по земле, сырость пропитала суконные подстилки. Лошади наших табунов фыркали. А окрест было тихо. Так тихо, что казалось ненормальная это тишина. Не лесная какая-то.

Когда уже я решил что обойдется, началось.

В лесу, севернее и чуть восточнее по дороге и в стороны от нее, загорелись костры. Полыхнул один, второй, пятый. Загудели чудными голосами рога. Словно дикие звери они ревели, а не пели славных боевых кичей. Постарался на славу мастер, тянуще и гнетуще звучал их зов. Потом раздался дикий, нечеловеческий рык. Мне даже стало интересно, что за инструмент издает его.